В горнице воцарилась звенящая тишина. Только серая пыль и труха медленно оседали в лучах тусклого света, пробивающегося сквозь прогнившую дыру в крыше часовни. Марица сидела на полу, тяжело, со свистом дыша и привалившись спиной к бревенчатой стене. Её пальцы были в крови, глубоко изрезанные невидимыми магическими нитями, а волосы растрепались, полностью закрывая лицо. Она не могла даже поднять руки — те казались чужими, налитыми тяжелым свинцом.

Ратибор медленно подошел к ней и молча опустился на одно колено. Его рука, всё еще крепко сжимающая рукоять меча, была твердой, а дыхание — на удивление ровным, словно он только что закончил обычную тренировку на площади, а не схватку с самой Навью. Он осторожно, почти невесомо, коснулся её плеча, защищая своим присутствием.

— Ты как? — голос его был низким, лишенным обычной воеводской резкости и приказа.

Марица попыталась ответить, но лишь тяжело закашлялась от поднявшейся пыли. Она медленно подняла на него глаза — огромные, потемневшие от страшного напряжения. В этом сером полумраке, среди развалин старого лиственничного скита, Ратибор вдруг показался ей не грозным присланным воеводой, а просто близким человеком, который прошел вместе с ней через ад и выжил.

— Руки... — прошептала она, приподнимая и показывая свои окровавленные ладони. — Жжет сильно.

Ратибор отложил меч в сторону и бережно взял её руки в свои огромные ладони. Его пальцы были мозолистыми, жесткими от оружия, но он держал её израненные ладони так аккуратно, будто они были сделаны из тончайшего столичного стекла. Он не спрашивал, какими чарами она перерезала заговор — он просто сидел рядом, отдавая ей свое физическое спокойствие и тепло плоти.

— Окул, — не оборачиваясь к двери, бросил воевода десятнику, который осторожно заглядывал внутрь из сеней, сжимая бердыш. — Вели ребятам выходить на свет, осмотреть раны. И принесите сюда воды. Чистой воды из того запаса, что мы с заставы с собой брали.

Окул хмуро кивнул, бросил быстрый взгляд на черный зев колодца и знаком велел уцелевшим стрельцам покинуть часовню. Старый воин понимал, что сейчас между воеводой и знахаркой происходит то, во что чужим людям соваться не надобно.

Марица закрыла глаза, чувствуя, как дикий жар в изрезанных пальцах начинает понемногу стихать, сменяясь тупой, ноющей человеческой болью. Она бессильно прислонилась головой к широкому плечу Ратибора — всего на одно короткое мгновение, на один глубокий вдох. Кольца его кольчуги были холодными, пахли железом, но сам он дышал живым жаром.

— Она ушла... — тихо проговорила девушка, имея в виду Ненилу. — Но старуха была только лишь послушным орудием. Тенью того сильного врага, кто стоит за занавесом и держит нити этой засухи.

Ратибор промолчал, лишь чуть крепче, надежнее сжал её окровавленные пальцы в своих ладонях. Он хмуро смотрел в пустой зев колодца, где еще недавно сидела Ненила, и в его серых глазах отражалась такая суровая решимость, которую Марица еще никогда не видела у мужчин. Метка на его груди больше не жгла, но шрам остался темным напоминанием.

— Отдохни, — сказал воевода наконец, поднимаясь и помогая ей встать. — До Красного Дола путь неблизкий, коням тяжело будет. Нам обоим сейчас нужно... просто подышать этим горьким воздухом и вернуться назад.

Они медленно вышли на свет из разрушенной часовни, среди праха и вековой паутины, и мертвый мир пади вокруг них продолжал хранить свое зловещее молчание. Но каждый из них теперь четко знал: эта тишина — лишь короткая передышка перед настоящей большой бурей.

Глава 18. Эхо Нави

Обратный путь из Мертвой пади к Красному Долу казался бесконечным. Лес замер в зловещем безмолвии, словно затаив дыхание после падения лиственничного сруба часовни. Кони спотыкались на ровном месте, а ратные люди то и дело оборачивались, чуя на затылках липкий холод, не имеющий отношения к предвечерней прохладе.

Ратибор ехал впереди, и его широкая спина в кафтане, отороченном мехом выдры, казалась высеченной из камня. Но Марица, ехавшая следом, видела, как он время от времени непроизвольно прижимает левую руку к груди, там, где под кольчугой скрывалась проклятая метка. Она знала: битва в часовне не прошла бесследно. Метка, разбуженная близостью бездны и соприкосновением с кровью на лоскуте сукна, теперь пульсировала в такт его сердцу, напоминая о себе тупой, тягучей болью. Каждая капля черного марева, которую воевода вобрал в себя, подтачивала его силы, и лицо его в сумерках выглядело серым, как зола.

Когда Красный Дол показался на горизонте, солнце уже скрылось за верхушками ельника, оставив на небе лишь узкую полоску холодного, блеклого золота. Деревня встретила их мертвой, пугающей тишиной. Мужики, виданные возвращение отряда без Ненилы, спешили уйти с улиц, скрываясь за запертыми ставнями пятистенков.

— Располагайтесь, — бросил Ратибор Окулу, когда они достигли подворья избы деда Гордея на холме. — Коням — овса, людям — отдых. Дозоры у колодца не снимать.