Князь Одоевский подошел к ним, придерживая раненое плечо. Его лицо за последние часы осунулось, став серым от потери крови, но глаза горели фанатичным блеском.— Мы на святой земле, — глухо произнес он. — Камни монастыря уже близко, они щитом стоят против Нави. Хозяин бесится, потому что здесь его власть кончается. Ратибор, готовь коней. Если мы не поднимемся на плато до заката, тени заберут её прямо из твоих рук.

Они снова двинулись в путь. Тропа превратилась в узкий карниз над пропастью. С одной стороны — отвесная скала, поросшая сизым лишайником, с другой — бездна, из которой поднимался густой серый морок.

Ратибор ехал последним, прикрывая тыл. Он чувствовал, как его собственный шрам на плече, давно заживший и чистый, начинает поднывать. Не от проклятия — от сочувствия. Он понимал, через что проходит Марица. Он сам жил с этим холодом месяцы, но у него была сталь и молитва, а у неё — лишь тонкая нить души, которую тьма пытается превратить в удавку.

— Вижу ворота! — крикнул Окул.

Впереди, на самой вершине скалы, выросли массивные стены из дикого камня. Они не были похожи на богатые столичные монастыри с золотыми маковками. Это была крепость, грубая и надежная, вросшая в гору так прочно, что казалась её продолжением. У ворот стояла одинокая фигура в черной рясе, опирающаяся на посох.

Марица почувствовала, как шепот в голове сменился яростным визгом, а потом внезапно оборвался. Она судорожно вздохнула, хватаясь за воротник плаща.

— Мы дошли... — прошептала она, теряя сознание прямо в седле.

Ратибор едва успел подхватить её, когда конь остановился перед старцем. Тот поднял глаза — ясные, пронзительно-голубые на лице, темном от солнца и ветров.

— Привел-таки, — сказал старец, глядя на воеводу. — Кровь и пряжу привел под мой кров. Заноси, воин. Но знай: за порогом этого дома тебе придется отпустить её руку. Здесь судит не сталь и не закон, а совесть самой земли.

Ратибор вошел в монастырский двор, неся Марицу на руках. Окул и стрельцы остались снаружи — старец жестом запретил им входить. Даже князь Одоевский склонил голову и замер у притолоки. Здесь, на высоте птичьего полета, начиналась последняя глава их борьбы с тем, что родилось в Мертвой пади.

Глава 29. Тишина белого камня

Внутри монастыря воздух был иным — сухим, пахнущим ладаном, старым пергаментом и разогретым на солнце камнем. Здесь не было липкого страха Залесья, но была тяжесть иного рода: безмолвие, которое заставляло слышать каждый удар собственного сердца.

Старец, которого звали отцом Варсонофием, провел Ратибора через узкий крытый переход в келью, высеченную прямо в скале. Он указал на каменное ложе, покрытое чистой льняной холстиной.

— Клади её здесь, — тихо произнес старец.

Ратибор бережно опустил Марицу. Она была неестественно легкой, словно её тело постепенно теряло земную плоть. Черные пятна на её ладонях в этом святом месте начали дымиться, выпуская едва заметные сизые струйки, которые пахли полынью и жженой костью.

— Я не оставлю её, — Ратибор выпрямился, и его рука непроизвольно легла на эфес сабли. — В лесу за ней пришел Черный Волк. Он хочет её.

Варсонофий подошел к небольшому оконцу-бойнице, за которым раскинулось море облаков.— Твоя сталь здесь бесполезна, воевода. Сейчас враг внутри неё. Чтобы выгнать тьму, Марица должна сама распутать тот узел, что свила в ней Навь. А ты... ты уйдешь на Покаянный двор. Твоя тревога за дверью поможет ей больше, чем твой меч у изголовья. Ступай.

Ратибор посмотрел на Марицу. Её ресницы дрожали, а губы беззвучно шевелились. Он медленно опустился на колени, взял её ледяную ладонь и прижал к своим губам.— Я буду ждать тебя у ворот, Марица.

Он вышел, и Варсонофий закрыл за ним тяжелую дверь.

Тем временем Марица погрузилась в морок. Она не видела стен кельи. Она стояла посреди бесконечного белого поля, над которым висело черное солнце. И из этого солнца к ней тянулись миллионы липких нитей.

Перед Марицей из марева соткалась фигура Ненилы. Старуха выглядела так же, как в день своей гибели, но в её глазах не было жизни — только мутная пустота. Она не сидела, а медленно плыла над землей, протягивая к Марице изуродованные колодцем руки.

— Жжет, Прядильщица? — прошелестела Ненила. Голос её двоился, отражаясь от пустоты. — Твоя мать тоже так горела. Ходила по деревне павой, нити свои невидимые перебирала, а когда мой сын в полынье бился — и пальцем не повела. Сказала бабушке твоей: «Нельзя жизнь на смерть менять, равновесие рухнет».

Старуха приблизилась почти вплотную. От неё пахло гнилой водой и старым горем.— Посмотри на свои ладони, девонька. Ты уже одна из нас. Твоя светлая пряжа порвалась в часовне. Возьми мою обиду вместо нити. Тьма не обманет, тьма не скажет «нельзя». Она даст тебе силу вернуть всё, что у тебя отняли. И мать, и покой, и воеводу твоего...