В какой-то момент их взгляды встретились. В этом сером, мертвом лесу, под присмотром суровых воинов, между ними возникла связь, которую невозможно было объяснить словами. Марица видела его душу — израненную, гордую, но бесконечно одинокую. А он видел её — не как ведьму или травницу, а как единственную живую искру в этом застывшем мире.

— Полегчало... — выдохнул Ратибор через несколько минут. Серая сетка на руке побледнела, отступив к самому порезу.

— Только на время, — Марица вытерла пот со лба. — Мы согнали тень в угол, но не вытравили её. Только Ненила может забрать это назад. Или... её смерть.

— Значит, смерть, — Ратибор поднялся, его голос снова обрел властную крепость. — Окул, оставить коней здесь. Двоим — в дозор. Остальные — за мной. Идите тихо, смотрите в оба. Здесь земля слушает каждый вздох.

Они двинулись в самую глубь пади, туда, где из серого марева начали проступать очертания чего-то огромного и черного. Это не было деревом или камнем. Это была старая, покосившаяся часовня, вросшая в землю по самые окна, и из её открытых дверей доносился низкий, ритмичный гул, точь-в-точь такой же, как в Чертовом овраге.

Ненила не просто пряталась. Она готовила трон для того, кто обещал ей вечную власть над этим захлебнувшимся в засухе краем.

Глава 17. Забытый алтарь

Мертвая падь встретила их тяжелым, удушливым запахом залежалой пыли и старого воска. Здесь, на самом дне огромного природного провала, куда никогда не проникал живой солнечный свет, серый туман стоял неподвижно, словно застывшее желе. Воздух казался липким и соленым, он оседал на кольцах кольчуг мелкой ржавой росой. Стрельцы шли медленно, выставив перед собой тяжелые бердыши, их испуганные взгляды лихорадочно метались по сторонам, выхватывая из мертвой мглы причудливо изогнутые, точно в предсмертной судороге, стволы сухих берез. Каждое дерево казалось застывшим призраком, тянущим костлявые руки к живым.

Часовня выросла перед ними внезапно, проступив сквозь белесое марево. Она была срублена из почерневшей от времени лиственницы, наполовину ушедшей в сырую, покрытую серым мхом землю. Бревна её венцов потрескались, а крыша поросла лишайником. Когда-то, еще при дедах нынешних стариков Красного Бора, здесь стоял скит — монахи-пустынники пытались молитвой и постом усмирить тяжелый, зловещий дух пади. Но вековой лес оказался сильнее человеческой веры: монахи ушли или сгинули в болотных топях, а часовня осталась стоять над «провалом» — глубоким колодцем, который, как верили местные жители, вел в самую глубь Нави.

— Зачем она здесь? — шепотом спросил Окул, суеверно крестясь на покосившийся, лишенный креста купол.

— Чтобы запереть то, что под ней дышит, — ответила Марица, чувствуя, как её «прядение» начинает биться в кончиках пальцев мелкой, болезненной дрожью. Каждая травинка, каждая коряга в этом провале вибрировала от чужой, злой воли. — Часовню поставили как печать на могилу, чтобы удержать Древнюю Обиду под землей. Но печать треснула. Ненила сорвала её окончательно, когда принесла сюда лоскут от кафтана воеводы, пропитанный его потом и кровью.

Ратибор шагнул вперед. Его рука, всё еще бледная после вчерашнего ранения, крепко сжимала рукоять меча, лезвие которого еще хранило белесые крупицы заговоренной соли. Метка на его груди под кольчугой тупо ныла, отзываясь на тяжелый гул, идущий из-под земли.

— Значит, нам нужно просто войти и закончить это, — воевода обернулся к ратным людям. — Окул, бери двоих и встань у входа. Смотрите в оба, чтобы из леса никто не зашел со спины. Остальные — за мной.

Внутри часовни было еще холоднее, чем в туманном лесу. Воздух здесь не двигался, застыв мертвым пластом, а на полусгнивших стенах вместо святых икон висели огромные клочья серой паутины, похожие на погребальные саваны. В самом центре дощатого пола зияла черная дыра — тот самый колодец, из которого доносился низкий, утробный гул, похожий на вздох великана. У края колодца, спиной к вошедшим, сидела Ненила. Она казалась совсем маленькой, сгорбленной и немощной, но от её фигуры исходила такая мощная волна темной силы, что стрельцы непроизвольно попятились к дверям, выставив вперед оружие. Перед старухой на камне стоял черный кузовок, обернутый серым лоскутом от кафтана Ратибора.

— Пришел всё-таки, воевода... — проскрипела старуха, не оборачиваясь.

Лицо её, когда она медленно повернула голову к свету лучины, было искажено такой бездонной горечью и злобой, что Марица невольно замерла, прижав ладони к груди. Глаза Ненилы выцвели, став молочно-белыми.— И Прядильщицу свою привел. Знала я, что кровь твоя на этом лоскуте — это только зачин. Земля просила воина, и она его получила.

— Зачем тебе это, Ненила? — голос Марицы дрогнул, эхом отозвавшись под гнилыми сводами. — За что ты на деревню нашу такую беду накликала? Что тебе Красный Бор сделал?