Марица медленно подошла к нему со спины и осторожно положила свою забинтованную, пахнущую еловой живицей руку ему на больное левое плечо, бережно делясь своим человеческим теплом.— Мы теперь одной нитью повязаны, Ратибор. Ты сам вчера так сказал. И нить эта не в Столице боярами плечется, а здесь, нашей землей. Выстоим.

Глава 20. Узел на косе

После того как гонец со своим отрядом покинул подворье, в избе Гордея воцарилась тишина, от которой звенело в ушах. Окул вошел в горницу, тяжело гремя сапогами. Его лицо, обычно суровое и непроницаемое, сейчас выдавало крайнюю степень растерянности.

— Батюшка-воевода, — начал он, сминая в кулаке меховую шапку. — Стрельцы на подворье шепчутся. Против княжьего указа идти — это не мужиков у колодца гонять. Это измена, Ратибор Васильевич. Нас же всех, как собак, по лесам переловят.

Ратибор не поднял головы. Его взгляд был прикован к перстню с оскаленным волком, который теперь казался еще более зловещим в утреннем сером свете.

— Кто боится — пусть седлает коня и уходит вслед за гонцом, — голос воеводы был тихим, но в нем слышался рокот надвигающейся грозы. — Я никого силой не держу. Но знайте: в Столице вас не пряники ждут, а допросы. Волкову не нужны свидетели его дел в Красном Долу. Ему нужны виноватые, на которых можно всё списать.

Окул замолчал, глядя на шрам на руке своего командира. Затем он коротко, по-военному, кивнул:— Никто не уйдет. Мы с тобой от Смоленска до этих болот дошли, здесь и ляжем, если надо. Только скажи, что делать-то будем? Против полка нам не выстоять.

— Пока войско из Столицы придет, верст пятьсот отмахать надо, — Ратибор наконец выпрямился. — У нас есть десять дней. Может, две недели. За это время мы должны найти того, кто водил рукой Ненилы. Марица!

Девушка вздрогнула. Она всё это время стояла у печи, чувствуя себя виноватой в той бездне, в которую столкнула этих людей.— Да, воевода.

— Ты говорила, что твоя мать успела завязать на твоей косе три узла. Один на силу — он развязался в овраге. Второй на беду — он лопнул в часовне. А третий?

Марица невольно коснулась кончика своей косы, где под платком была вплетена простая льняная нить, потемневшая от времени.— Третий на верность, Ратибор. Но мама говорила, что он развяжется только тогда, когда я найду того, кому смогу доверить свою душу. До того дня нить эту не развязать и не срезать — она сама должна истлеть.

Она подошла к столу, стараясь не морщиться от боли в изрезанных ладонях.— Твоя метка на плече... она не просто болит. Тот, кто дал Нениле этот перстень, через неё видит тебя. Ты для него — как свеча в ночи. Пока узел на твоей коже не распущен, они будут знать каждый наш шаг. Сила Ненилы ушла в колодец, но связь осталась.

Ратибор сорвал с себя кафтан и рубаху, подставляя плечо свету. Метка пульсировала, наливаясь тяжелой синевой.— Так режь её, знахарка! Режь, пока она до сердца не добралась!

— Нельзя резать сталью, — Марица покачала головой. — Ты же видел — сталь их только злит. Мне нужно вспомнить уроки матери. В те годы, когда она еще была со мной, она часто водила меня к границе Мертвой пади. Там растет старый терновник, который питается не водой, а светом зари. Его колючки в народе зовут «Иглами Света». Только они могут проколоть этот морок, выпустить черную кровь, не убив человека.

В этот момент дверь избы робко приоткрылась. На пороге стояла Дуняша. Вид у неё был загнанный.— Марица... Ратибор-господин... В деревне неладно. Как вода та «видящая» в колодце пошла, люди как с ума сошли. Стали они друг на друга кидаться, старые обиды вспоминать. Вдова Анисья соседа топором погнала, кричит, что он у неё межу перепахал десять лет назад. Мужики у церкви бьются... Воздух такой густой стал, будто дышать тяжело. А Трофим в подклете смеется. Смеется так, что у часовых волосы дыбом встают.

Марица переглянулась с Ратибором.— Правда воды оказалась слишком тяжелой для тех, чья совесть нечиста, — прошептала она. — Без Ненилы злоба людская никуда не делась, она теперь сама по себе бродит, ищет, за кого зацепиться. Если мы не снимем метку и не найдем Хозяина, деревня сама себя изведет.

Ратибор поднялся, превозмогая ломоту в теле. Он подошел к Окулу.— Окул, бери пятерых. Идите к церкви. Разнимайте людей, но без нужды сабель не обнажать — они не в себе. Трофиму кляп в рот. А мы с Марицей...

Он обернулся к девушке, и в его взгляде она увидела ту самую верность, о которой говорила её мать.— Мы идем за «Иглами». Прямо сейчас.

— Ты едва на ногах стоишь, — попыталась возразить она.

— На коне усижу, — отрезал он. — Столица шлет нам смерть в свитках, а лес — в мороке. Выберем ту битву, которую можем выиграть сегодня.

Марица молча пошла собирать свою сумку. Она знала, что этот поход может стать для них последним, но впервые за долгое время ей было ясно, ради чего она рискует. Нить её судьбы, прежде путаная и тонкая, теперь свивалась в тугой канат, на другом конце которого был этот израненный воин.