Марица горестно вздохнула и опустилась на колени прямо в пыль, чтобы бережно собрать хотя бы уцелевшие, не тронутые грязью травы. Пальцы её бережно перебирали изломанные стебли лунницы и полыни, возвращая их в уцелевший берестяной туесок. В этой звенящей, сиротской тишине дома она вдруг отчетливо почувствовала, как мелко и ритмично гудит земля под её босыми ногами, передавая дрожь деревянному полу. Вода, только что вернувшаяся в глубокие жилы земли после ночного обряда в овраге, словно билась в невидимые подземные преграды, и этот гул отдавал в самое сердце знахарки.

Марица подошла к старому ткацкому станку в углу — мужики, слава Богу, не решились сломать его тяжелые дубовые станины, лишь сорвали несколько нитей основы, пахнущих старым льном. Она протянула руку, чтобы поправить челнок, как вдруг в небольшое слюдяное окно тихо, едва слышно постучали. Это не был уверенный стук путника или грозный стук ратного человека — скорее робкое, пугливое царапанье, будто ночная птица билась крылом в мутную слюду.

Марица осторожно подошла к окну и увидела в сумерках бледное, заплаканное лицо Дуняши.

— Впусти, Марица, Христа ради... — едва слышно прошептала девица, испуганно косясь на стрельцов, чьи широкие тени от бердышей отчетливо маячили в дверях сеней.

Марица знаком велела солдатам оставаться на месте, приоткрыла тяжелую дверь и впустила гостью. Дуняша юркнула внутрь горницы, как испуганная мышь, и замерла у притолоки, дрожа всем телом, хотя душный вечер за окном дышал тяжелым жаром.

— Марица, беда у нас великая... — Дуняша судорожно прижала руки к груди, прерывисто дыша. — Бабка Ненила пропала. Я к ней на подворье в сумерках пошла, думала — может, она водицы какой заговоренной или нашептанной даст моей больной матушке? Ваша-то вода из колодца больно «строгая» оказалась, я побоялась её маме давать после того, как Трофиму в избе Гордея потроха огнем обожгло. Думала, Ненила по старинке нашепчет чего полегче, помягче... А изба её настежь открыта, двери хлопают. Порог солью черной, четверговой посыпан, а внутри — тишина такая жуткая, будто и не жил в этом доме никто никогда.

Марица нахмурилась, убирая лучину повыше. Исчезновение Ненилы именно сейчас, когда «строгая правда» родниковой воды начала вскрывать старые раны и грехи Красного Дола, было самым дурным знаком из всех возможных.

— Может, старуха в тайгу ушла? — тихо спросила она. — За грибами ранними или кореньями подальше от ратных людей воеводы?

— Какие грибы в такую сушь, Марица? — Дуняша горько всхлипнула, утирая нос краем платка. — Она кузовок свой заветный, черный, что под лавкой в потаенном месте от чужих глаз хранила, с собой взяла. Мужики сказывали, видели, как она к лесу уходила, когда Ратибор-воевода еще Трофима в пятистенке допрашивал. Только шла она не похожей тропой, а прямо через глухой бурелом, к Чертову оврагу. И смеялась так... страшно, не по-человечески, аж у дозорных мурашки по коже. А на пороге её пустого дома я нашла вот это.

Дуняша медленно протянула руку, разжимая кулак. На её ладони лежал обрывок серой плотной ткани — точно такой же лоскут от кафтана воеводы Ратибора, что они нашли на кукле-скрутке в лесной чаще. Только этот кусок сукна был завязан в три тугих, мертвых узла и насквозь пропитан чем-то черным, липким, пахнущим старой, застоявшейся кровью и горелым мясом.

— Узел смерти, — едва слышно прошептала Марица, осторожно касаясь кончиками пальцев жесткой ткани. Кожу на её ладони тут же обожгло знакомым, ледяным могильным холодом, от которого рука невольно дернулась. — Она не просто сбежала в тайгу, Дуня. Она замкнула тот самый круг Нави, который мы ночью в овраге с Ратибором разомкнули. Ненила поняла, что «видящая» вода её грехи выдаст, и решила ударить первой, не дожидаясь воеводского суда.

В этот самый момент снаружи, со стороны холма, раздалось пронзительное, истошное конское ржание, полное дикого ужаса. Ржали и бились в путах кони Окула на подворье, у избы Гордея. А следом за этим звуком из-под земли донесся низкий, утробный рокот, от которого жалобно задребезжали уцелевшие стекла в маленьких окнах избы Марицы.

— Началось... — Марица резко выпрямилась, схватила свою дорожную сумку, лихорадочно скидывая в неё уцелевшие мешочки с солью, баночки с густой еловой живицей и сушеную полынь. — Дуня, беги к себе в избу немедля! Запрись на все дубовые засовы и не смей носа на улицу высовывать, пока солнце не взойдет! Вода правду открыла, да только древняя тьма этой правды испугалась и теперь выходит на свет, чтобы колодцы наши снова засыпать пеплом.

Она выскочила в прохладные сени к удивленным стрельцам, которые уже испуганно прислушивались к подземному гулу, крепче сжимая свои тяжелые бердыши.

— На холм! Быстрее! — скомандовала Марица воинам. — Воевода в опасности!