Она обернулась к отцу Варсонофию. Старец смотрел на неё с глубокой печалью и гордостью.— Ты выбрала трудный путь, дочь моя. Без «Ловушки для ветра» тебе там не выстоять. Держи и иди. А я буду держать оборону здесь, молитвой и солью.

Марица взяла шкатулку, которую Игнатка нес за ней, и, не оглядываясь на враждебные лица односельчан, направилась к лесной опушке. Солнце скрылось за горизонтом, и из Мертвой пади навстречу ей поползли длинные, костлявые пальцы тумана.

Глава 37. Постоялый двор «У трех дорог»

Пока над Красным Долом сгущались призрачные тени, Ратибор, Окул и князь Одоевский мерили версты по Столичному тракту. Кони, лучшие в монастырской конюшне, шли ровным, тяжелым галопом, выбивая дробь из подсохшей дорожной колеи.

К исходу вторых суток пути небо затянуло низкими, рваными тучами. Ветер, налетевший с севера, принес запах гари и мокрого железа.

— Нужно дать коням передышку, — Окул придержал своего жеребца, вглядываясь в серые сумерки. — Впереди «Три дороги». Там старый трактир, стены дубовые, хозяин — тертый калач, лишнего не спросит.

Ратибор кивнул, не оборачиваясь. Шрам на его плече молчал, но внутри, в самой глубине сердца, он чувствовал тонкое, едва уловимое натяжение. Будто невидимая нить, о которой говорила Марица, действительно связывала его с Красным Долом. С каждым шагом коня на юг эта нить натягивалась всё сильнее, грозя лопнуть и оставить его в пустоте.

Трактир «У трех дорог» встретил их неприветливым молчанием. Огни в окнах не горели, лишь над крыльцом раскачивался на ветру пустой фонарь, издавая протяжный, жалобный скрип.

— Тихо больно, — Одоевский тронул рукоять сабли. — В это время здесь обычно яблоку негде упасть от обозов.

Они спешились, ведя коней под уздцы. Ратибор первым поднялся на крыльцо. Дверь была не заперта, она подалась с тихим вздохом, открывая вид на темный общий зал. Пахло кислым пивом, остывшим очагом и... свежим воском.

— Хозяин! — гаркнул Окул, заходя следом. — Есть кто живой? Государевы люди пристанища просят!

Из тени за стойкой медленно поднялась фигура. Это был не старый трактирщик Силантий, а высокий, худощавый человек в черном кафтане. На его груди тускло поблескивала серебряная цепь — знак столичного пристава.

— Мы ждали вас, воевода, — голос человека был сухим, как треск пергамента. — Воевода Волков умеет считать быстрее, чем вы скачете.

В ту же секунду из-за столов и с галереи второго этажа поднялись люди. Десятка два гридней в синих кафтанах, с обнаженными палашами. Ловушка захлопнулась бесшумно.

— Ратибор Васильевич, — пристав сделал шаг вперед, в его руке появился свиток. — Указ о твоем аресте был дополнен. Теперь ты не просто чернокнижник, ты — разбойник, напавший на княжий дозор в предгорьях. Сдавай саблю по-доброму.

Ратибор медленно обвел взглядом зал. Он видел, что гридни Волкова — это не одержимые тени, а живые люди, опытные бойцы, чьи глаза светились не магией, а жаждой награды. Но среди них он заметил и других. Трое в дальнем углу не обнажили оружия. Они смотрели на него с сомнением, узнавая в опальном воеводе героя Смоленской сечи.

— Ты читаешь указ предателя, пристав, — Ратибор положил руку на эфес. Его голос зазвучал низко и уверенно, заполняя тесноту трактира. — Я везу государю перстень Волкова, найденный в логове той, что выпила воду из заокских земель. Этот перстень — его приговор. Кто из вас готов лечь в эту пыль за вора и изменника?

Гридни переглянулись. Пристав дернул щекой.— Взять их! Живыми не обязательно!

Первый удар пришел сверху — один из гвардейцев прыгнул с галереи, занося тяжелый тесак. Ратибор ушел в сторону, и сталь с хрустом вошла в дубовый стол. В следующую секунду воевода уже рубил сам.

Завязалась яростная, тесная свалка. В темноте трактира, среди опрокинутых лавок и битой посуды, длинные сабли были обузой. Ратибор действовал коротко, кинжалом и локтем, прорываясь к выходу. Окул и Одоевский прикрывали его спину, сражаясь с яростью обреченных.

— К коням! — проревел Ратибор, отшвыривая очередного противника на горящие угли очага.

В этот момент пристав выхватил из-за пазухи странный костяной свисток. Короткий, пронзительный звук ударил по ушам, и кони на подворье — те самые монастырские кони — разом зашлись в диком, испуганном ржании.

— Стой! — крикнул Одоевский, хватаясь за грудь. — Воздух... он заговорен!

Ратибор почувствовал, как его ноги наливаются свинцом. Тот же морок, что был в предгорьях, начал просачиваться сквозь стены трактира. Волков подстраховался: пристав был лишь прикрытием для очередной порции колдовства.

Но в этот миг Ратибор почувствовал, как шрам на его плече стал горячим. Не ледяным, как раньше, а живым, обжигающим. И в голове, сквозь гул битвы, прорезался голос Марицы:«Держись за мою нить...»