Она замолчала, вспоминая, как пять лет назад всей деревней копали новый сруб у церкви. В Красном Долу, как и в любой малой веси, колодец был роскошью и общим бременем. Выкопать глубокую шахту, укрепить её дубовыми венцами, чтобы вода не уходила и не заиливалась — на это требовались силы всех мужиков и немалое серебро на цепи да ведра. Поэтому и стоял в деревне один-единственный глубокий «журавль» на площади, из которого всё село воду брало. Свои колодцы имели лишь двое: покойный Афанасий, да Трофим, что пристроил свой сруб прямо к задней стене избы, чтобы не ходить со всеми на поклон к церкви. Для остальных же поход за водой был обрядом: бабы встречались у сруба, обменивались вестями, и каждое ведро ценилось на вес золота.

— Не я воду делю. Жила под землей одна, от того самого родника в овраге идет. Но мирской колодец — это одно, а тот, что во дворе — другое. Если в доме хозяин добрый — вода в его колодце чистая будет, земля ему радуется. А если дом на обмане да крови стоит — вода сама напомнит об этом.

В этот момент дверь избы тяжело скрипнула, и на крыльцо вышел Ратибор. Он уже надел кольчугу, и солнечные блики заплясали на стальных кольцах. Лицо его было суровым, он коротким кивком поприветствовал девушку.

— Окул! — окликнул воевода десятника. — Выстави дозоры у мирского колодца и на гати. Степан с Трофимом в подклете под замком, но в деревне еще полно тех, кто их речи слушал. Нам бунт на ночь глядя не нужен.

Марица подождала, пока Окул отойдет к своим людям, и подошла к Ратибору.

— Воевода, — обратилась она к нему. — Мне к себе в избу вернуться надобно. Дел у меня там невпроворот: травы заветные прибрать нужно, мази да снадобья подготовить. В овраге я всё истратила, а ежели завтра люди за помощью придут — чем я их лечить буду? Да и в доме прибраться надо, припасы свои заберу, хлеба принесу, а то сидите тут на пустых щах. В моей-то кладовой еще с прошлого лета сушеная ягода да сухари добрые остались.

Ратибор нахмурился. Он явно не хотел отпускать её одну, понимая, что его власть на холме крепка, а внизу, среди испуганных мужиков, — призрачна. Но он видел, что знахарка без своих трав чувствует себя обезоруженной.

— Твоя правда, Марица, — согласился он. — Окул! Дай двоих ребят. Пусть проводят её до порога и станут там в дозор. Головой отвечаете, чтобы ни один волос с неё не упал.

Марица благодарно наклонила голову. Двое молодых стрельцов в серых кафтанах, подхватив тяжелые бердыши, встали по обе стороны от неё.

— Иди, — добавил Ратибор, и в его голосе проскользнула скрытая тревога. — Солнце уже к закату клонится. Мы с Окулом будем здесь, на холме. Если почуешь неладное — подай знак.

Марица пошла вниз по склону, сопровождаемая звоном амуниции своих охранников. Она чувствовала, как под пылью всё еще пульсирует та самая вода — честная, неумолимая. Засуха ушла, но теперь деревня разделилась: для одних колодцы стали спасением, а для других — зеркалом, в которое страшно заглянуть. И Марица знала, что эта ночь в её родной избе принесет новые вести из леса, который больше не желал молчать.

Глава 14. Стук в притолоку

Сумерки опускались на Красный Дол медленно, словно нехотя. Густой, раскаленный за долгий день воздух намертво застаивался в низинах и между избами, принося с собой тяжелый запах речного ила, горькой пыли и сухой овчины. Марица шла по широкой деревенской улице, отчетливо чувствуя на себе десятки настороженных, полных суеверной злобы взглядов, сверкавших из-за наглухо прикрытых деревянных ставен. Люди молчали, не выходя за плетни, но это глухое молчание было тяжелее любого яростного крика. Сопровождавшие её стрельцы Игнатки шли по обе стороны, мерно громыхая тяжелыми бердышами и подкованными сапогами, и этот резкий железный звук в мертвой тишине веси казался кощунственным, погребальным.

Её родная изба на самом отшибе встретила хозяйку холодным, спертым и затхлым воздухом. Марица переступила порог, зажгла у притолоки лучину и замерла в нерешительности. Внутри всё было перевернуто вверх дном, и быт, который она годами бережно латала вместе с покойной бабушкой, теперь предстал в пугающем нагом разгроме. Лавки из лиственницы были грубо сдвинуты со своих мест, массивный дубовый ларь, где хранились запасы холстов, стоял распахнутый настежь. Тяжелые пучки сушеной ромашки, чистотела, зверобоя и мяты, что мирно висели под самым потолком, наполняя дом лесной свежестью, теперь валялись на земляном полу, безжалостно истоптанные грязными крестьянскими сапогами. Степан со своими испуганными мужиками, видать, лихорадочно искали здесь следы «колдовства», когда разъяренная толпа хотела поджечь терем Гордея на холме.

— Постойте в сенях, служивые, — тихо, но твердо бросила она стрельцам, не оборачиваясь. — Мне прибраться надобно, да сумку дорожную собрать. Дел невпроворот.

Она сделала шаг в глубь горницы. Дрожащий огонек лучины в железном светце выхватил из темноты подлинное бедствие. Старый сундук матери с её немногочисленной одеждой был вывернут прямо на пол: домотканые поневы и праздничные рубахи лежали вперемешку с сором. В уголке у печи белела просыпанная на сухую землю ржаная мука, смешанная с грязью, а рядом валялись осколки разбитой глиняной посуды — тяжелых горшков для каши и крынок. Запах пролитого скисшего молока смешивался с резким ароматом раздавленных ногами целебных корней.