— Не хотел я... истинный Бог, не хотел! — завыл он, царапая ногтями шею. — Он увидел... Афанасий увидел, как я в сумерках у Старой гати с литовскими дозорными шпионами сговаривался! Я им лес наш заповедный обещал отдать, что за селом стоит, под вырубку, чтобы они тайный проход к нашей границе имели! Хотел Афанасий меня связать, в город к наместнику в кандалах отправить... Я только толкнул его со злости, а он полетел вниз, об корягу виском и... А бабка Ненила видела со склона, подошла и сказала — «молчи, рыжий, засуха великая теперь на всё спишет, воевода приедет — на знахарку пальцем укажем». Не губи, батюшка-воевода! Жжет! Словно угли раскаленные внутри ворочаются!

В тесной избе воцарилась мертвая, звенящая тишина. Было слышно только, как тяжело дышит у двери старый Окул. Он суеверно, размашисто коснулся своего нательного креста под кафтаном, глядя на корчащегося предателя.

— Слышал, Окул? — Ратибор медленно выпрямился, и его рука твердо легла на эфес сабли. — Пока мы на дальних заставах и границах кровь свою проливали, эта крыса рыжая наш государев лес врагу за бесценок сулила. В колодки его железные, немедля. И Степана-кузнецова сына туда же, за поджог ворот заставы. Пусть посидят в сыром подклете под замком, пока я окончательно не решу, что с ними делать.

Стрельцы подхватили совершенно обмякшего, плачущего Трофима под мышки и грубо поволокли его через порог в прохладные сени. В горнице пятистенка сразу стало просторнее, но тяжелый, липкий дух предательства, казалось, навсегда впитался в вековые бревна этого дома.

Ратибор медленно подошел к узкому окну-бойнице и долго, хмуро смотрел на темную стену тайги, плотно подступающую к самым деревенским огородам.— Ты знала, что вода так на него подействует? — спросил он, не оборачиваясь к девушке.

— Нет, — Марица тихо покачала головой, поправляя платок. — Я только знала, что земля проснулась, и теперь она будет судить нас всех по делам нашим.

Она медленно повернулась и вышла из душной избы Гордея, чувствуя на себе настороженные, полные суеверного страха взгляды ратных людей на подворье. Вода вернулась в Красный Дол, но Марица слишком хорошо понимала: Трофим со своей трусостью лишь приоткрыл тяжелую завесу. Настоящее, древнее зло, приславшее великую засуху в Залесье, всё еще таилось в непроходимых чащах Мертвой пади, и оно очень не любило, когда его черные планы нарушали.

Глава 13. Пыль и сталь

На подворье избы Гордея было шумно и тесно. Десять коней, стреноженных и недовольно поводящих ушами, жадно щипали сухую, колючую траву, которая еще вчера казалась мертвой. Ратные люди Окула, привыкшие к суровому походному быту, уже успели развести небольшой костер у коновязи, над которым в закопченном котелке закипала вода. Запах дыма мешался с едким ароматом конского пота, дегтя и нагретого на солнце железа.

Марица стояла у коновязи, вглядываясь в лица служилых людей. После душной горницы и тяжелого допроса Трофима воздух на улице казался ей почти сладким, несмотря на поднятую копытами пыль. Она видела, как Окул — старый, кряжистый воин с лицом, изрезанным глубокими морщинами, — методично чистит своего жеребца скребницей. Заметив девушку, он на мгновение замер. Его рука в тяжелом кожаном поруче остановилась, а взгляд, холодный и проницательный, пригвоздил Марицу к месту.

— Ишь, выставилась на свет... — негромко проворчал Окул, не прекращая работы. — Воду «видящей» сделала, воеводу в путы речей своих заплела. Ты бы поосторожнее с силой-то, девица. Ратибор Васильевич — человек чести, он к подвохам не привыкший. А у тебя правда какая-то... с горькой притчей.

Марица сделала шаг навстречу, ощущая босыми ногами горячую, истоптанную землю. Солдаты, сидевшие у костра, замолчали.

— Нет в том корысти моей, служивый, — ответила она, останавливаясь в паре шагов от коня. — Есть только земля, которая измучилась от жажды. Трофим — лишь щепка в этом болоте, он своей выгоды искал, пока беда край за горло держала. Если твоему воеводе истина дорога — значит, мы с ним на одной стороне.

Окул бросил скребницу в траву и подошел ближе, вытирая руки о засаленную тряпицу. Он кивнул в сторону деревни, где над крышами изб дрожало марево.

— Ты вот мне скажи, знахарка... Вода эта теперь во всех колодцах такая? Бабы у мирского сруба судачат, что вода пошла разная. У Трофима во дворе — соленая да горькая, а у вдовы Анисьи — сладкая. Это ты так распределила, кому какую правду пить?

Марица покачала головой, глядя на свои ладони.— Не я воду делю. Жила под землей одна, от того самого родника в овраге идет. Но колодец — дело мирское, тяжелое.