— По чести, батюшка-воевода! Истинный Бог, по чести! — Трофим испуганно попытался вскинуть руку, чтобы перекреститься на пустой темный угол, но в тесноте лишь неуклюже задел тяжелое плечо стрельца. — Мир крещеный сам рассудил, что в такое лихолетье без головы деревне нельзя. Староста-то наш... ушел к ручью водицы испить, упал там в бурьян, сердце старое и зашлось от духоты. Жара-то какая несусветная стояла, сам видишь! Земля горит!

Ратибор медленно, с тяжелым вздохом поднялся из-за стола, едва не задев головой массивную центральную матицу. Его длинная, широкая тень мгновенно накрыла согнувшегося, подобострастно втянувшего шею Трофима. Воевода долго вглядывался в его бегающие, лихорадочные глаза, а затем перевел тяжелый взгляд на Марицу, которая тихо стояла у остывшей глинобитной печи.

— Старость, говоришь? Сердце зашлось? — негромко, со зловещей мягкостью переспросил Ратибор.

— Не старость это была, — отчетливо и твердо отозвалась девушка.

Она сделала шаг вперед, выходя из тени печного угла на середину горницы, и стрельцы у двери невольно, с суеверным почтением потеснились, уступая ей дорогу.— Афанасий еще неделю назад на своих двоих в дальний овраг за лыком ходил, тяжелые вязанки носил и на немощь никогда не жаловался. Крепкий он был старик, праведный. А вот Трофим наш давно на его место метил, спал и видел, как миром править станет. Еще когда колодцы только сохнуть начали, он по дворам тайком ходил, бабам на ухо шептал, что Афанасий старый грех утаил и проклятие на весь Красный Дол накликал.

Трофим злобно, с бешеной яростью зыркнул на неё из-под нависших бровей, и его рыжая борода затряслась от гнилой обиды:— Молчи, знахарка порченая! Свои грехи дедовские на честных людей не вешай! Сама воду в лесу от мира прятала, в Чертовом овраге колдовала, ты за сушь перед воеводой и ответишь!

Марица даже не шелохнулась, пропустив оскорбление мимо ушей. Она спокойно подошла к тяжелому лиственничному столу и поставила перед Трофимом тяжелый деревянный ковш, до самых краев наполненный прозрачной, только что принесенной водой.

— Пей, Трофим, — тихо, нараспев произнесла она, и в её зеленых глазах мелькнул ледяной блеск. — Дорога к ответу перед князем долгая, а ты, поди, со вчерашнего дня от страха горло свое не смачивал. Испий водицы мирской.

Трофим мгновенно замер, словно наткнулся на обнаженный клинок. Он посмотрел на колыхающуюся в ковше прозрачную гладь, и на его бледном лице отразился такой дикий, неподдельный ужас, будто перед ним стояла чаша с ядом. Он попятился, упираясь спиной в грудь державших его стрельцов.

— Не буду... Не хочу я! Сама пей, ведьма! Знаем мы твои притирки лесные, привороты да нашептывания! Воевода, не вели пить!

— Пей, я сказал! — голос Ратибора ударил под низкими сводами избы, как обух топора, заставив вздрогнуть даже Окула у дверей. — Или мне приказать ребятам влить её тебе в глотку силой, через воронку? Ты ведь громче всех кричал у церкви, что вода в овраге черная да навья, что знахарка её испортила. Вот и проверим сейчас, как родниковая правда на вкус честному человеку придется.

Трофим, крупно дрожа всем своим коренастым телом, нехотя протянул руки и взял деревянные края ковша. Зубы его дробно застучали о дерево. Он зажмурился и сделал один-единственный, короткий глоток.

В ту же самую секунду лицо его исказилось в такой страшной, нечеловеческой гримасе, будто он глотнул расплавленного свинца. С диким хрипом Трофим выронил ковш из ослабевших пальцев, и чистая вода темным, широким пятном растеклась по сухим, неструганым доскам пола. Мужик с глухим стуком рухнул на колени, судорожно хватаясь обеими руками за свое горло и заходясь в страшном, надсадном кашле. Лицо его мгновенно налилось багровой кровью, а из глаз хлынули слезы.

— Горькая... — простонал он, буквально давясь словами и хватая ртом душный воздух горницы. — Полынью жжет... потроха... потроха огнем выворачивает! Уйми её, Ратибор Васильевич! Уйми её, ведьма, пощади!

Ратибор, нахмурившись, медленно опустился на лавку, наклонился и, подхватив ладонью несколько капель из опрокинутого ковша, пригубил воду. Лицо воеводы оставалось спокойным.

— Обычная вода. Сладкая. Студеная, — сухо отрезал он, не сводя глаз с корчащегося мужика.

Марица медленно опустилась на корточки перед стонущим Трофимом. Её лицо в полумраке избы казалось бесстрастным лицом судьи.— Это вода из того самого родника, что мы ночью в овраге открыли, Трофим. Она напиталась кровью воина и чистой силой земли, которая больше не желает терпеть твою ложь. Говори правду перед воеводой, и жжение в груди уйдет. Лги дальше — и эта правда выжжет твои потроха досуха. Рассказывай, что ты сделал со старостой Афанасием?

Трофим затрясся еще сильнее, голова его задергалась, а из угла рта потекла густая белая пена. Под действием «строгой» воды его хитрое сознание полностью помутилось, и дикий страх скорой смерти вытолкнул наружу всё то гнилое, что он годами скрывал за своей рыжей бородой.