— Я буду стараться, дядя, — отвечаю, не поднимая глаз. Он оглядывается на меня с переднего сиденья и тяжело вздыхает.

— Ладно, мы это ещё обсудим!

Он приказывает водителю везти нас домой. На какое-то время я расслабляюсь. Наверное, я бы могла ответить дяде, что это именно он сделал меня ненормальной. Что это из-за его неустанной «заботы» я чувствую себя настолько грязной и мерзкой, что часто не могу уснуть по ночам. Именно из-за него я не могу доверять людям. Сложно сохранить чувство собственного достоинства, когда один близкий человек предаёт и делает тебя вещью для своих извращённых игр. А другая просто смотрит и ненавидит тебя за то, что внимание этого первого досталось тебе, а не ей.

— Милый, взгляни, какой зажим для галстука я тебе купила, — тётя бросается к нам на встречу с подарочной коробкой.

— Не сейчас, Лен, — отвечает дядя, даже не взглянув в её сторону. — Устал на работе. Ещё в универ ездил к этой дурынде.

— Она опять что-то натворила?! — тётя глядит на меня опасливо.

Я невольно отвожу глаза. С каждым годом тётя выглядит всё безумнее. И поступки её ничуть не лучше. Краем уха я слышала разговор её психоаналитика с дядей. Тот предположил, что всё дело в её одержимости идеей завести ребёнка. Не знаю, так ли это. Но одно могу сказать точно: раньше она была другой, очень доброй и заботливой. Когда мы с мамой сбежали от отца, они позволили нам остаться у них. Тётя утешала маму и играла со мной. Была весёлой и жизнерадостной.

Кажется, всё изменилось после того, как дядя стал проявлять к маме романтический интерес. Тётя с мамой стали часто ссориться. Кажется, мама даже собиралась уйти. Потом всё стало как-то странно. Взрослые перестали разговаривать друг с другом. Никто больше не улыбался. А ещё через некоторое время мамы не стало.

Всё случилось в день её рождения. Мы с ней пошли гулять по городу. Она была такой тихой и задумчивой. Я нарвала для неё одуванчиков в Измайловском парке. И пусть под вечер они пожухли и почернели, она всё равно не выбросила их. До самого конца сжимала их в ладони.

Всё случилось очень быстро. Мы переходили дорогу, и я убежала вперёд. Мама кричала мне, что нельзя бегать по проезжей части. Вдруг её голос заглушил рёв байка. Я обернулась и увидел эту огромную чёрную махину, уносящуюся прочь по вечерней улице. Мама лежала на асфальте…

— Иди делай домашнюю работу, а после приходи на проверку в мой кабинет! — бросает мне дядя, вырывая из холодных лап воспоминаний.

Я обнаруживаю себя на пороге своей комнаты. Киваю и толкаю дверь вперёд. Знакомое чувство омерзения появляется внутри. Проверкой дядя называет особую унизительную процедуру. Он проводит её с тех самых пор, как мне исполнилось восемнадцать и я поступила в универ. Каждый раз он заставляет меня раздеваться перед ним догола, после чего тщательно осматривает. И нет, он не насилует меня, и вообще почти не прикасается. Но от этого мне нисколько не легче. Тёте он объясняет свои действия желанием убедиться, что я не колю себе наркотики, не балуюсь пирсингом или тату, или чем-то ещё, что может помешать моему успешному счастливому будущему. Но я прекрасно понимаю, для чего он это делает. Достаточно просто взглянуть в его одержимые глаза в процессе, чтобы всё стало ясно.

Думаю, именно из-за меня он не прикасается к тёте уже долгое время. Она даже сама как-то сказала об этом. Тогда у неё случилась одна из её обычных истерик. Тётя швыряла в меня вещи и кричала: «Из-за тебя… Это всё из-за тебя!» Я была слишком погружена в собственные переживания, а потому подумала, что тётя имеет в виду смерть мамы.

«Как же так? — думала я. — Маму ведь сбил чёрный мотоциклист. Почему же тётя ненавидит меня?»

Университетский психолог, читавшая нам лекцию о домогательствах, помогла мне понять почему. Я даже попыталась поговорить с ней об этом. После этого мы с одногруппниками её больше не видели в универе. Мне остаётся лишь надеяться, что она просто уволилась и работает теперь где-то в другом месте. Мне не хотелось бы быть причиной чьих-то ещё несчастий. Всё, о чём я мечтаю, — жить свободной жизнью, не вспоминая о прошлом.

— Потёмкина! Эй, ты, аутистка! Я к тебе обращаюсь! — замечаю боковым зрением летящий в меня смятый лист бумаги.

Слегка поворачиваю голову в сторону одногруппника Кирилла, пытающегося привлечь моё внимание. В глаза стараюсь не смотреть. Так, если он солжёт или скажет оскорбительную неправду обо мне, то у меня хотя бы не будет болеть голова.

— Чего вылупилась, уродка, — бросает Кирилл. — Конспект свой тащи сюда!