В зале воцарилась гробовая тишина. Никто не смел даже шепнуть. Все смотрели на нас, разинув рты. Селестина стояла, побледнев как полотно, ее глаза были широко раскрыты от шока и неверия, а на лице читалась гримаса абсолютного поражения, смешанная со страхом. Друзья Луциана выглядели так, словно их только что ударило молнией.

Я смотрела на Луциана, на его дрожащие руки, на его заплаканное лицо, на его искренние, полные надежды глаза. Мое сердце бешено колотилось. Неужели это правда? Неужели он действительно готов на такое?

Он протянул мне кольцо. Я медленно, словно во сне, протянула руку. Мои пальцы дрожали, когда я брала это сверкающее, такое желанное кольцо. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. В этот момент я почувствовала себя самой счастливой девушкой на свете.

И тут… кольцо замерцало. Бриллиант потускнел, металл потемнел, и в моих руках оно… оно превратилось в склизкого, противного, извивающегося червяка.

Я в ужасе вскрикнула и отбросила его. Червяк упал на паркет и начал извиваться, словно в агонии.

Затем… раздался смех. Сначала тихий, потом громче. И вот уже вся аудитория буквально заходилась в истерическом, злорадном хохоте.

Луциан, который до этого стоял на одном колене, поднял голову и посмотрел на червяка, потом на меня. И на его лице… на его прекрасном лице расцвела широкая, триумфальная, и, черт возьми, абсолютно жестокая улыбка.

Его друзья, Теодор и Кристофер, тоже рассмеялись. Громко. Откровенно. Словно они только что выиграли самый грандиозный приз в истории.

— Плюс десять тысяч калорий за успешно разыгранное представление, — промурлыкал Корнелиус, который теперь сидел у меня на плече и с нескрываемым удовольствием наблюдал за происходящим. — И минус бесконечность за твою наивность, Анабель. Ты что, серьезно подумала, что он влюбился?

Я стояла посреди зала, окруженная смехом, и чувствовала себя так, словно меня облили ледяной водой. Он… он снова меня унизил. Публично. Жестоко. Использовал мое сердце как игрушку. Все его слова о любви, о искренности… все это было ложью. Наглой, циничной ложью.

Луциан поднялся с колена, его улыбка была широкой и самодовольной.

— Что ж, Лунариус, — произнес он, и в его голосе звучала неприкрытая насмешка. — Кажется, наш маленький эксперимент удался. Я же говорил, что смогу очаровать кого угодно. Даже такую… непредсказуемую особу, как вы. И, кажется, выиграл пари.

Он подмигнул своим друзьям, и те громко рассмеялись, хлопая его по плечу. Селестина, которая до этого стояла в шоке, теперь расплылась в злорадной улыбке.

— И последнее, что я хочу сказать, — продолжил Луциан, глядя мне прямо в глаза, и в его бирюзовых глазах я увидела холодный, расчетливый блеск. — Не стоит доверять красивым словам, Лунариус. Особенно если их произносит принц. А теперь… прошу прощения. Мне нужно забрать свой выигрыш.

Слезы хлынули из моих глаз, и я не стала их сдерживать. Я просто стояла и рыдала, чувствуя, как мир вокруг меня рушится на мелкие осколки.

— Плюс десять тысяч калорий за разбитое сердце, Анабель, — прошептал Корнелиус, его голос был на удивление мягким. — И минус бесконечность за то, что ты, кажется, только что потеряла веру в человечество. Но не сдавайся. Я в тебя верю.

Воздух в бальном зале сгустился до такой степени, что, казалось, его можно было потрогать руками. Слова Луциана — каждое из них, словно крошечный, но смертоносный дротик — пронзали меня насквозь. Он стоял там, в центре зала, этот прекрасный, чертовски притягательный монстр, и его самодовольная, триумфальная улыбка была хуже любого ножа, любого яда, любого проклятия. Он смеялся. Смеялся надо мной. Над моим разбитым сердцем. Над моей наивностью. Над моей глупостью.

Смех. О, этот смех. Он обрушился на меня, словно лавина из сплетен, ехидных замечаний и откровенных издевательств. Сначала тихий шепот, который, казалось, исходил отовсюду и ниоткуда, потом едкое хихиканье, затем открытый, заливистый хохот, разносящийся под сводами зала, отражаясь от стен, как отголоски кошмара. Я стояла, пригвожденная к месту, чувствуя, как мои щеки заливаются пунцовой краской стыда, словно меня окунули в чан с расплавленной лавой. Как дрожат руки, словно пораженные лихорадкой. Как ноги отказываются повиноваться, отказываясь сделать хоть шаг, чтобы сбежать от этой пытки. Мое платье-хамелеон, это чертово платье, которое минуту назад казалось мне символом моего триумфа, теперь пульсировало всеми цветами радуги, словно насмехаясь над моей болью, отражая хаотичный танец моих эмоций, которые метались внутри, как пойманные птицы. Оно, казалось, кричало, издеваясь: «Посмотрите на нее! Она разбита! Она унижена! Она — посмешище! Она — ничто!»