Я не видела ничего, кроме расплывчатых силуэтов, которые окружали меня, словно призраки. Не слышала ничего, кроме этого оглушительного, всепоглощающего смеха, который, казалось, проник мне в самые кости. Слезы, жгучие, предательские, застилали глаза, но я не позволяла им стечь. Ирина Васильева не плачет. Никогда. Даже если ее сердце только что было растоптано, словно цветок под копытами дикого зверя, а ее душа изорвана в клочья.

— Не двигайся, Анабель, — прошептал Корнелиус, его голос был на удивление твердым. — Просто стой. Пусть смотрят. Это пройдет. Боль пройдет. Стыд пройдет. Главное — выдержать.

Но оно не проходило. Каждая секунда казалась вечностью, тянулась, словно жвачка, прилипшая к подошве. Я чувствовала, как на меня давят сотни глаз, полных любопытства, злорадства, а иногда и жалости, которая была хуже любой насмешки. Жалость — это удел слабых. А я не была слабой. Я не могла быть слабой. Мне нельзя было быть слабой.

Мой взгляд метнулся к Луциану. Он стоял там, в центре этой безумной вакханалии, рядом со своими дружками, которые поздравляли его, хлопали по плечу, словно он только что выиграл олимпийское золото. Его улыбка была широкой, самодовольной, триумфальной. Он смотрел на меня, и в его бирюзовых глазах не было ни тени сожаления, ни капли раскаяния, ни малейшего намека на боль. Только победа. Чистая, незамутненная победа. Он выиграл. Выиграл пари. Выиграл тысячу золотых. Выиграл мою душу. И он наслаждался этим.

В этот момент во мне что-то сломалось. Что-то надломилось глубоко внутри, оставив после себя оглушительную, зияющую пустоту. Та маленькая, робкая надежда, которая теплилась в моем сердце, та искра, которую я позволила себе почувствовать по отношению к нему — все это рухнуло, рассыпалось в прах, превратилось в ничто. Я была просто объектом. Объектом для пари. Объектом для унижения. Объектом для его жестоких игр. Я была лишь пешкой, которую он с легкостью пожертвовал ради своей победы.

«Как он мог? — эта мысль билась в моей голове, словно пойманная птица, отчаянно пытаясь вырваться на свободу. — Как он мог быть таким жестоким? Таким циничным? Таким… чудовищем? Он же сам… сам говорил о каких-то чувствах. О честности. О том, что я особенная. Лжец! Лжец! Лжец!»

Я сжала кулаки до побелевших костяшек, ногти впились в ладони, но я не чувствовала боли. Физическая боль была ничто по сравнению с той, что разрывала меня изнутри, терзая мою душу на мелкие кусочки. Вся моя злость, вся моя ненависть, которые я так старательно культивировала, чтобы защитить себя, внезапно уступили место… всепоглощающему отчаянию. Безысходности. Я была в ловушке. Безвыходной ловушке.

Я не могла больше здесь находиться. Не могла больше дышать этим воздухом, наполненным его триумфом и моим позором. Не могла больше слышать этот смех. Я должна была уйти. Немедленно. Куда угодно. Лишь бы подальше от этого места, от этих взглядов, от этого смеха, от этого Луциана.

Решение пришло внезапно, словно вспышка молнии, осветившая кромешную тьму. Я должна сбежать. Сбежать из Академии. Из этого мира. От всего. От себя.

— Анабель, что ты собираешься делать⁈" — почувствовала я нервный, почти панический шепот Корнелиуса. Его голос дрожал. — Это безумие! Остановись!

— Бежать, — ответила я, и мой голос, на удивление, прозвучал твердо, хотя внутри все дрожало, словно осиновый лист на ветру. — Бежать отсюда. Сейчас же. Пока я не превратилась в камень от стыда.

Я развернулась и, не оглядываясь, пошла прочь из зала. Шла сквозь толпу, которая расступалась передо мной, словно Красное море перед Моисеем, словно я была не человеком, а живым воплощением позора. Я не видела лиц, не слышала слов. Только шум крови в ушах, который заглушал все остальные звуки, и стук собственного сердца, которое, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди и разобьется о паркет.

Я бежала по коридорам Академии, которые казались бесконечными, темными и пустыми. Каждый шаг отдавался глухим эхом в тишине, словно я бежала по пустынному лабиринту, из которого нет выхода. Стены давили, своды казались слишком низкими, словно они вот-вот обрушатся на меня, а воздух — слишком тяжелым, густым и липким. Мне хотелось кричать, выть от боли и безысходности, выплеснуть всю свою ярость, но я лишь стиснула зубы, не позволяя себе издать ни звука, не позволяя себе проявить слабость.

— Куда ты бежишь, Анабель⁈ — проворчал Корнелиус, который, несмотря на всю свою саркастичность, крепко держался за мою мантию, его коготки слегка впивались в ткань, но я не чувствовала боли. — В Запретный Лес⁈ Ты сошла с ума⁈ Там опасно! Там полно существ, которые рады поживиться свежей магией!

— Мне плевать, — прохрипела я, не сбавляя темпа, чувствуя, как легкие горят огнем, а горло пересохло. — Хуже, чем здесь, уже не будет. Хуже, чем быть раздавленной, как букашка, уже не будет. Я лучше умру, чем останусь здесь.