Но Луциан не сдавался. Несмотря на боль, несмотря на угрозу трансформации, он собрал все свои оставшиеся силы. Его глаза вспыхнули решимостью. Он поднял палочку, и я увидела в его взгляде что-то, что заставило меня замереть. Это была не ярость и не отчаяние. Это была любовь. Чистая, безграничная любовь, готовая на все ради защиты того, что дорого.

— Ты… ты заплатишь за это, оборотень! — прорычал он, и его голос был полон такой ярости, такой отчаянной силы, что, казалось, сотрясал весь зал.

Он произнес древнее, забытое заклинание. Заклинание, которое, как я знала, могло уничтожить даже самых могущественных существ. Оно было запретным. Опасным. Смертоносным. Заклинание, которое требовало от мага всю его жизненную силу.

Яркий, ослепительный луч света вырвался из его палочки и ударил в Рагнара.

Оборотень вскрикнул. Его тело начало мерцать, словно растворяться в воздухе. Он пытался сопротивляться, но магия Луциана была слишком сильна. Через мгновение Рагнар исчез. Исчез без следа, оставив после себя лишь темное пятно на паркете и запах горелой шерсти.

Луциан тяжело задышал, его тело дрожало от истощения. Он сделал шаг, но ноги подкосились, и он рухнул на пол, тяжело ударившись. Рана на его плече кровоточила, а вокруг укуса кожа начала чернеть — верный признак оборотничьего яда.

— Луциан! — воскликнула я, бросаясь к нему.

Все обиды, вся боль, вся ненависть мгновенно улетучились, оставив после себя лишь один, всепоглощающий страх. Страх потерять его. Я поняла, что все это время обманывала себя. Я никого не любила, кроме него. И он, возможно, умирает из-за меня.

Я упала рядом с ним, пытаясь остановить кровотечение. Его кожа была холодной и липкой от пота. Кровь просачивалась между моих пальцев, и я чувствовала, как жизнь уходит из него.

Он медленно открыл глаза и посмотрел на меня. В его бирюзовых глазах я увидела не боль и не страх, а… какую-то странную, умиротворенную улыбку.

— Анабель… — прошептал он, его голос был едва слышен. — Я… знал… знал, что он подонок.

— Ты идиот! — прорыдала я, обнимая его. — Ты идиот! Зачем ты это сделал⁈ Ты же… ты же можешь обратиться! Или умереть!

Он покачал головой.

— Я… я не мог позволить ему… причинить тебе боль.

Слезы текли по моим щекам, падая на его лицо. Я прижалась к нему, чувствуя его слабое дыхание. И в этот момент, когда я держала его в своих руках, чувствуя его дрожащее тело и его горячую кровь, я поняла. Я люблю его. Люблю его не за его красоту, не за его титул, не за его силу. Люблю за то, что он такой… такой настоящий. Такой противоречивый. Такой… мой.

Мои губы коснулись его. Поцелуй был горьким от слез, соленым от крови, но в то же время сладким, как самый нектар. Поцелуй, который был полон боли, прощения, страха и необъяснимой, всепоглощающей любви. Особенно при всех. Под дико сверкающим взглядом Селестины, которая стояла поодаль с выражением шока и ярости на лице.

— Плюс десять тысяч калорий за осознание истинной любви, — прошептал Корнелиус, его голос был на удивление серьезным. — И минус бесконечность за то, что ты, кажется, только что нашла своего принца. Пусть даже и слегка… укушенного.

Я не ответила коту. Я могла только держать Луциана и молиться всем богам, чтобы он выжил. Чтобы у нас была еще одна возможность. Чтобы любовь оказалась сильнее гордости и предрассудков.

Вокруг нас суетились преподаватели, кто-то вызывал целителей, но я ничего не видела и не слышала. Существовали только мы двое — он и я, наша любовь и наш страх.

Сердце Академии

Дыхание Луциана было прерывистым, горячим, обжигающим, словно жар от адского пламени. Его тело дрожало в моих руках, сотрясаясь от боли и начинающейся трансформации. Кожа, там, где пришёлся укус оборотня, уже покрывалась зловещей, чернильной чернотой, расходящейся венами по его руке. Эти тёмные прожилки пульсировали с каждым ударом его сердца, распространяясь всё дальше, словно яд, медленно отравляющий его тело изнутри.

Бал превратился в кошмар, ярость, триумф и поражение одновременно, но теперь это не имело никакого значения. Все эти яркие огни, музыка, смех и слёзы — всё поблекло, скукожилось до одной-единственной точки. Важен был только он. Только Луциан, который лежал у моих ног, умирающий. Или, что гораздо хуже, превращающийся в дикого, неуправляемого зверя.