Правда?

Первое, что я понимаю, просыпаясь, — кровать скрипит. Не просто поскрипывает, как моя изящная кроватка с ортопедическим матрасом, а буквально воет от боли, как пытаемый под дыбой. Звук такой, словно вся мебель в комнате одновременно подала заявление об увольнении.

Второе — простыни какие-то не те. Вместо моего нежного египетского хлопка под руками что-то грубое, как мешковина. Или как совесть политика перед выборами.

Третье — и самое пугающее — тело… тело какое-то неправильное.

Я пытаюсь потянуться, как делаю каждое утро — это же ритуал, священная традиция пробуждения богини! — но руки… Господи боже мой, что это за руки⁈ Они тяжелые, как две дубинки, и явно не мои. Мои руки изящные, как у пианистки, а эти… эти больше похожи на ветчину в человеческой упаковке.

— Что за черт… — начинаю я говорить и замираю. Голос! Это не мой голос! Мой голос как мелодичный ручеек, как песня соловья на рассвете, а это… это как будто кто-то засунул в рот вату и заставил говорить через нос.

Паника начинается с пальцев ног. Нет, не начинается — она взрывается, как граната в мирной деревне. Я сажусь на кровати, и кровать издает такой жалобный стон, что хочется вызвать скорую помощь для мебели.

И тут я вижу… себя.

Только это не я. Это какая-то пародия на меня, карикатура, неудачная попытка природы создать человека по моему образцу, но с использованием некачественных материалов.

Руки толстые. Не пухленькие, не «с формами» — толстые, как у грузчика, который всю жизнь таскал пианино по лестницам. Живот… о боже, живот! Он выпирает вперед, как беременность на седьмом месяце, только без всякой романтики материнства.

— Это сон, — шепчу я, хотя голос по-прежнему не мой. — Это просто кошмар. Сейчас я проснусь, и все будет нормально.

Но тут до меня доходит, что комната тоже не моя. Вместо моей светлой спальни с французскими окнами и дизайнерской мебелью меня окружает… средневековье. Каменные стены, грубая деревянная мебель, свечи в подсвечниках. Как будто я попала в музей, посвященный жизни людей до изобретения электричества и здравого смысла.

— Проснулась наконец, Анабель?

Я подпрыгиваю так резко, что кровать окончательно сдается и издает предсмертный хрип.

На подоконнике сидит кот. Огромный, черный, с янтарными глазами и выражением морды, которое можно описать только как «высокомерное презрение». Он смотрит на меня так, как я обычно смотрю на людей в дешевой одежде.

— Ты… ты говоришь? — заикаюсь я.

— Еще как говорю, — отвечает кот голосом, полным сарказма. — И между прочим, ты только что потратила двенадцать калорий на то, чтобы сесть на кровати. Для тебя это неплохое утреннее упражнение.

— КАЛОРИЙ⁈ — вопю я, и голос звучит как сирена пожарной машины. — Какие еще калории⁈ И вообще, кто ты такой⁈

Кот облизывается с видом гурмана, который только что попробовал изысканное блюдо.

— Меня зовут Корнелиус, я твой фамильяр. А ты — Анабель Лунариус, хотя все в академии зовут тебя Толстопопкина. Надо сказать, прозвище очень точное.

— Толстопопкина⁈ — Я вскакиваю с кровати, и пол под ногами ощутимо прогибается. — Какая еще Толстопопкина⁈ Меня зовут Ирина Васильева, и я…

— И ты весишь ровно девяносто пять килограммов, — невозмутимо перебивает меня Корнелиус. — Что, кстати, на три килограмма больше, чем на прошлой неделе. Видимо, сказались те пирожки с капустой.

Я бегу к зеркалу, висящему на стене, и… О. Господи. Боже. Всевышний. Если ты существуешь, то у тебя очень странное чувство юмора.

На меня смотрит девушка с моим лицом. Но это лицо… оно как будто надуто насосом. Щеки круглые, как булочки, подбородок двойной, а то и тройной. И тело… Это не тело, это катастрофа геологического масштаба. Я выгляжу как гора, которая решила поиграть в человека.

— Это невозможно, — шепчу я, касаясь зеркала дрожащими пальцами. — Это просто невозможно.

— Вполне возможно, — комментирует Корнелиус. — И кстати, ты только что потратила еще восемь калорий на шок и пятнадцать на дрожь. Неплохо для начала дня.

— ХВАТИТ СЧИТАТЬ КАЛОРИИ! — ору я, и где-то в соседней комнате что-то падает.

— Это моя работа, — невозмутимо отвечает кот. — Я фамильяр диетолога. Правда, ты самый безнадежный случай в моей карьере. Я уже подумываю о смене профессии.

Я опускаюсь на стул, и он скрипит так жалобно, что хочется извиниться перед ним лично.