Все головы поворачиваются ко мне, и я чувствую, как сердце пытается выпрыгнуть через горло. В прошлой жизни я была звездой на любой сцене, а теперь боюсь даже встать с места.

— Я… э-м… — начинаю я, поднимаясь. Стул издает облегченный вздох.

— Ничего страшного, — подбадривает профессор. — Просто сосредоточьтесь на пере и представьте, как оно поднимается.

Я беру палочку — она кажется крошечной в моих пухлых пальцах — и направляю на перо. Закрываю глаза, пытаюсь сосредоточиться, представить, как перо взлетает…

— Воздушное плетение! — произношу я, размахивая палочкой.

И тут происходит то, чего никто не ожидал. Вместо пера в воздух взмывает весь стол профессора. Вместе с профессором.

— АААА! — вопит Грималкинс, болтаясь под потолком вместе со своей мебелью.

Класс замирает в шоке, а я стою с палочкой в руке, не понимая, что произошло.

— Опустите меня! — кричит профессор сверху.

— Как? — в панике спрашиваю я.

— Скажите «отмена плетения»! — советует кто-то из студентов.

— Отмена плетения! — кричу я, размахивая палочкой еще активнее.

Стол с профессором начинает крутиться под потолком как карусель.

— НЕ МАШИТЕ ПАЛОЧКОЙ! — орет Грималкинс.

Я замираю, и стол медленно опускается. К сожалению, не туда, где стоял раньше, а прямо на парту в первом ряду, раздавив ее в лепешку.

Профессор скатывается со стола, встает на дрожащие ноги и смотрит на меня взглядом человека, который только что пережил авиакатастрофу.

— Мисс Лунариус, — говорит он, приводя в порядок мантию, — вы… вы не могли бы объяснить, как вам удалось поднять объект весом в двести килограммов, когда задание было поднять перо весом в два грамма?

— Я не знаю, — честно отвечаю я. — Я просто подумала о пере, и…

— И подняли все остальное, — заканчивает профессор. — Это… это весьма необычно.

— В плохом смысле? — спрашиваю я с надеждой на хоть какое-то позитивное толкование.

— В катастрофическом, — отвечает Грималкинс. — Садитесь, мисс Лунариус. И больше не трогайте палочку.

Я сажусь, и весь класс продолжает смотреть на меня как на ходячую катастрофу. Что ж, по крайней мере, я не разочаровала их ожиданий.

— Плюс двести калорий за стресс, — шепчет Корнелиус. — И минус тысяча за самооценку.

Остаток урока проходит в относительном спокойствии, если не считать того, что каждые пять минут профессор нервно поглядывает в мою сторону, как будто ожидает новых катастроф.

После урока ко мне подходит Милли.

— Не расстраивайся, — говорит она. — В прошлом месяце ты превратила профессора Дарквуда в гигантскую морковку. По сравнению с этим сегодня был почти успех.

— Почти? — переспрашиваю я.

— Ну, никто не пострадал, — поясняет Себастьян. — А профессор остался в человеческом виде. Для тебя это прогресс.

Мы выходим из класса, и я понимаю, что день только начинается. Впереди еще алхимия, где я, по словам Корнелиуса, традиционно взрываю котел, и история магии, где я засыпаю и храплю как трактор.

— Знаешь что, Анабель, — говорит Эвелин, поправляя очки, — может, тебе стоит попробовать другой подход к магии?

— Какой? — спрашиваю я.

— Не делать ее вообще, — предлагает она. — Для безопасности окружающих.

И знаете что? Это самый разумный совет, который я слышала с утра.

— Плюс пятьдесят калорий за разочарование, — комментирует Корнелиус.

— И сколько это уже за день? — интересуюсь я.

— Не хочешь знать, — отвечает кот. — Поверь мне, не хочешь.

Да, определенно не хочу. У меня есть ощущение, что сегодняшний день будет долгим. Очень долгим.

После урока базовой магии, где я превратила обычное занятие в цирковое представление с летающими столами, мы с моими новыми друзьями-неудачниками плелись по коридору как потрепанная армия после проигранной битвы. Милли утешала меня, Себастьян философствовал о природе магических катастроф, а Эвелин просто молчала, изредка поправляя свои очки-донышки.

— Не переживай, — говорила Милли в сотый раз. — У всех бывают неудачные дни.

— У меня бывают только неудачные дни, — возразила я, лавируя между толпой студентов как ледокол между айсбергами.