— Вы выглядите… непредсказуемо, — наконец выдавил он, и на его прекрасном лице промелькнула легкая, но настоящая улыбка. Не насмешливая, а… заинтересованная. И это, признаться, было гораздо опаснее любой насмешки, потому что пробуждало во мне что-то, что я так старалась заглушить — надежду.

Он протянул мне руку. Длинные, изящные пальцы. Такие же притягательные, как и сам он. Те самые пальцы, которые, как я знала, заключили пари на мою душу.

— Позвольте.

Я вложила свою руку в его ладонь, и между нами пробежал электрический разряд, заставивший мурашки побежать по моей спине, словно армия маленьких солдатиков. Мы направились в Большой зал, где уже вовсю кипел бал. Музыка гремела, словно призыв к безумию, пары кружились в вальсе, как стая зачарованных бабочек, а воздух был наполнен ароматами дорогих духов, магических эссенций и легкого флёра предстоящего скандала. Это был запах триумфа и катастрофы одновременно.

Едва мы переступили порог, как все взгляды, словно магнит, устремились на нас. А точнее — на меня. И на мое переливающееся, меняющее цвет платье, которое, казалось, жило своей собственной жизнью, демонстрируя все оттенки от ярко-красного до глубокого индиго. Шепот пронесся по залу, словно легкий ветерок, но для меня он звучал как раскаты грома, предвещающие бурю.

— О, Боги! Это же Толстопопкина! Она что, на бал пришла? И с Луцианом Дрейвентором? Этого не может быть!

— А что с ее платьем⁈ Оно меняет цвет! Это же просто… невероятно! Она что, заколдовала его?

— Она выглядит как сумасшедший светофор! Или как живой диско-шар! Кто ее вообще пустил? Она позорит Академию!

Я чувствовала, как мои щеки заливаются пунцовой краской стыда, словно я только что окунулась в чан с горячим воском. Ну вот, я снова стала объектом всеобщего внимания, и, судя по всему, не в том смысле, в каком мне хотелось бы. Мой триумф обернулся очередным позором, и я почувствовала, как ком подступает к горлу. Я думала, что уже привыкла к насмешкам, что научилась их игнорировать, но почему-то в этот момент они казались в сто раз острее, чем когда-либо. Казалось, каждый взгляд, каждое слово пронзает меня насквозь, как тысячи острых иголок.

Луциан, казалось, ничего не замечал. Он крепко держал мою руку и вел меня сквозь толпу, не обращая внимания на перешептывания и косые взгляды. Или делал вид, что не замечает. И это, черт возьми, было еще более странно и одновременно… трогательно. Он вел себя так, словно я была самой прекрасной девушкой в зале, а его спутником — самым обычным и ничем не примечательным. Он не отпускал моей руки, и это давало мне странное чувство защищенности.

Мы остановились у стены, наблюдая за танцующими. Я чувствовала себя неуютно, словно огромная чугунная статуя, случайно оказавшаяся на выставке хрупких фарфоровых кукол. Хотелось спрятаться, слиться с толпой, исчезнуть, раствориться в воздухе, чтобы никто, никогда больше не видел меня.

— Плюс пятьдесят калорий за неловкость, — промурлыкал Корнелиус, который теперь сидел у меня на плече, притворяясь очень важным аксессуаром, который периодически издает странные звуки, достойные философского трактата. — И минус двести за то, что ты опять начинаешь прятаться. Вспомни, кто ты, Анабель. Королева. Даже если твоя корона слегка переливается всеми цветами радуги и может вызвать приступ эпилепсии у особо впечатлительных. И прекрати дрожать, а то твое платье может дать сбой и превратиться в шторы. А этого тебе точно не надо.

Его слова словно разбудили меня. Он прав. Я не должна прятаться. Я — Анабель Лунариус. И я здесь, чтобы показать всем, на что я способна. Даже если мое платье выглядит как результат неудачного эксперимента пьяного алхимика, а моя фигура далека от общепринятых идеалов. Я глубоко вдохнула, расправила плечи, словно собираясь к полету, и бросила вызов всем этим любопытным взглядам. Пусть смотрят. Пусть шепчутся. Пусть смеются. Мне плевать. По крайней мере, они смотрят, а не отворачиваются. И это уже прогресс. Это уже победа.

И тут я увидела ее. Селестина Морриган. Она стояла в центре зала, окруженная толпой поклонников, словно паук в центре своей идеально сплетенной паутины, и выглядела, как всегда, безупречно до тошноты. Ее черное, обтягивающее платье подчеркивало ее стройную, словно у статуэтки, фигуру, а на лице играла надменная, самодовольная улыбка, способная заморозить даже кипящий котел.

Увидев меня рядом с Луцианом, ее улыбка мгновенно исчезла, словно по волшебству. Ее зеленые глаза сузились, превратившись в две щелочки, и она бросила на меня такой взгляд, что, казалось, хотела испепелить меня на месте, превратив в кучку пепла, которую потом развеет ветер.