Нужно использовать все возможности, чтобы вывести его из себя, свести разговор до скандала и разругаться в пух и прах. Гарик не из тех мужчин, которые бегают за неблагодарными истеричками.

— Ты хотел развод — я согласна.

— Мне казалось, что нет, — он делает шаг вперед, но только чтобы сесть на край тумбы. — У тебя, как и у любой женщины, есть свои недостатки, но ветреность не входит в их число.

— Ты сегодня так и сыплешь комплиментами, — пытаюсь огрызаться я.

— … как и вот эти постановочные припадки, — заканчивает Гарик. — Маш, ты плохая актриса.

— О чем ты? — Я скрещиваю руки на груди, всем видом давая понять, что готова идти до последнего. — Ты что, правда решил, что я хочу продолжать наш, так называемый, «брак»?

На американский манер беру последнее слово пальцами «в кавычки».

— Продолжай, — снисходительно улыбается Гарик.

Он уже точно не злится. И даже не выглядит озадаченным.

И что с этим делать мне? Продолжать гнуть свое, в надежде, что он просто меня испытывает, или даться и… что? Рассказать о встрече с Шевелёвой?

— Я не собираюсь распинаться, чтобы «сделать» твой вечер.

— Тогда прими тот факт, что ты очень, очень плохая актриса. Но очень хорошая жена, раз пытаешься вынудить меня расстаться с тобой в ущерб твоей репутации и образу хорошей девочки. — Он вздыхает, проводит пятерней по волосам, и я болью замечаю, что обручальное кольцо болтается на его безымянном, словно стало на размер больше. — Она все тебе рассказала?

— Не понимаю…

— Ирина с тобой связалась?

Не больше некуда отступать, любые попытки упираться будут выглядеть просто смешно.

— Я догадывался, что она сделает этот шаг, — мрачно говорит он. — Некоторые люди просто не умеют признавать поражение. В особенности женщины.

Теперь, когда уже можно не притворяться, я бросаюсь к нему, пытаюсь обнять, но муж успевает прихватить обе мои руки. Он удерживает меня на расстоянии, разглядывая мое лицо так, словно видит меня чуть ли не впервые в жизни.

— Гарик, ты должен! — требую я, и уже плевать, что голос звучит про противного слезливо.

— Должен что? Прожить последние, возможно, три-четыре месяца в боксе после пересадки, опасаясь, что могу сдохнуть от любой пылинки? От простого насморка? От легкой температуры? Это я должен? Смотреть на жизнь через пластиковое окошко медицинского бокса, и радоваться, что, возможно, проживу на полгода больше?

Я все-таки прорываю его «защиту» и прижимаюсь к нему всем телом, жалея лишь о том, что не могу вот так запросто разделить с ним свои кости, кожу и кровь. Дать ему то, что сделает его здоровым.

— Не говори так, — отчаянно цепляюсь за рубашку у него на спине. Ткань жалобно трещит под ногтями. — Ты должен использовать все шансы, любую возможность! Сейчас продвинутая медицина, рак успешно лечится и если поддерживать терапию…

— Маш, ты понятия не имеешь, о чем говоришь.

Он не особо осторожничает, отрывая меня от себя, и на этот раз очерчивает дистанцию между нами, нарочно уходя в другой конец комнаты, к окну. Его болезненная худоба настолько очевидна, что я до конца своих дней так и не найду ответа на вопрос, где были мои глаза и почему я не замечала этого раньше.

— Ирина боец. — Гарик вздыхает. — Из тех, для кого и Пирова победа — все равно победа. Главное, что пациент скорее жив, чем мертв.

— Ты не справедлив к ней. — Мне совсем не хочется защищать эту женщину, но разве не в этом суть клятвы Гиппократа — спасать пациента любой ценой?

— Я хочу быть справедлив к себе! — Он с силой таранит кулаком подоконник и маленькие вазочки с сухоцветами печально дребезжат в ответ. — Три года, Маш! Три года жизни я только то и делал, что слушался врачей, глотал таблетки, делал переливания, проходил химиотерапию и каждый день убеждал себя в том, что для меня еще не все кончено, что все это в конечном счете приведет меня на путь выздоровления и у меня начнется настоящая жизнь. Но все это было зря! Абсолютно все! Я просто слил эти три года в сортир, хотя мог прожить один, но так, как захочу!

Он порывисто возвращается ко мне, обнимает мое лицо в ладонях и мягко, почти невесомо, целует мои мокрые от слез губы.

Я громко всхлипываю, обнимая его запястья.

Такие тонкие, но такие сильные.

— Я не вернусь в чертову больницу, Маш. Я повезу в Париж свою любимую женщину. Кажется, она очень этого хотела. — Он растирает потеки слез у меня щеках, и как-то трогательно, невинно и бережно оставляет на моем лбу отпечаток своего дыхания. — Прости, что не сделал этого раньше.

Мне так больно в эту минуту, как не было никогда.

Это очень странная боль — она тихая, как будто пришла на носочках. У нее лицо невинного ребенка. Этакая маленькая японская девочка с ангельским личиком, белым плюшевым зайцем в одной руке, и огромным окровавленным мясницким тесаком — в другой.