Она вздыхает, ворчит, что прекрасно себя чувствует, а вся эта химия — отрава и выкачка денег, но все равно уходит в комнату.

С тоской осматриваю пустой стол — ни печенья, ни хотя бы чашек. И чайник — холодный, в нем даже воды нет. Рука дрожит, когда возвращаю его обратно на нагревательный диск и быстро, пока мать не вернулась, раскладываю продукты в холодильник и ящики.

Когда она возвращается и протягивает мне аптечку, быстро проверяю все кейсы, куда специально раскладываю таблетки по дням, чтобы она не забывала их принимать.

Естественно, она безбожно нарушает режим — половина пилюль лежит в своих ячейках.

— Мам, ты обещала придерживаться рекомендаций Виктора Степановича, — стараясь говорить спокойно и дружелюбно, напоминаю я. — И снова нарочно не слушаешься. И куришь.

— Я сигарету в последний раз видела… — начинает заводиться она, но замолкает, когда достаю из нижнего выдвижного ящика спрятанные под перевернутой кастрюлей пепельницу и почти законченную пачку сигарет.

— В доме куревом воняет, ма, как в дешевом кабаке. Тебе нельзя, у тебя проблемы с легкими. Почему ты никогда не слушаешь?

— Быстрее умру, — говорит свое коронное и демонстративно прячет все обратно. — Лучше бы подумала о том, что я уже и так одной ногой в могиле и хочу увидеть внуков до того, как меня закопают.

— Я работаю, мам. Чтобы, когда буду готова к семье и детям, мне было чем их кормить, во что одевать и за что поднять на ноги.

— Дал бог день — даст и пищу.

Проще кивнуть и сделать вид, что я услышала и поняла, чем в который раз устраивать танцы на граблях. Осталось как-то смириться с тем, что в ее глазах я все равно буду неудачницей, неприкаянной и оторванным ломтем у обочины, даже если построю карьеру, буду хорошо зарабатывать и буду сама себе «папиком».

Я — ничто, потому что мне двадцать пять, а я не замужем, без детей и без непосильной ипотеки.

Я — неудачница, та самая несчастная десятая девчонка на танцах, для которой не хватило мужика. И не важно, что ей этот мужик даром не сдался, и на танцы она идти не хотела.

— Мама, пожалуйста, бросай курить или я устрою тебе каникулы в кардиодиспансере.

— Ты нарочно игнорируешь мои слова?

Заканчиваю выкладывать таблетки в ячейки, прячу остатки в аптечку и убираю все это на дальний край стола.

— Я пожалуюсь на тебя Виктору Степановичу, мам, если ты и дальше будешь игнорировать его рекомендации и назначения.

Хотя бы это приводит ее в чувства, потому что на своего симпатичного лечащего врача, овдовевшего семь лет назад, у матери свои виды, и, по крайней мере, на угрозу упасть в его глазах она реагирует, в отличие от моих просьб намеренно не сокращать себе жизнь.

Она, наконец, набирает воду в чайник и достает чашки.

Мы кое-как даже поддерживаем разговор: мать рассказывает о своих вечно скандалящих соседях справа, о постоянно воющей собаке соседей сверху, о том, что дворничиха плохо посыпает дорожки. В общем, как обычно. Нахваливает только чужих внуков и детей, которые устроили личную жизнь, сопровождая каждую «счастливую историю» фотографиями в «Одноклассниках» своих подруг. И не упускает случая пожаловаться, что ей-то как раз похвалиться и нечем.

— Как у тебя с работой? — наконец, интересуется моими делами. Но стоит мне открыть рот, задает следующий вопрос: — Как поживает… твой отец?

В тот день, когда она от начала и до конца выслушает, как я живу, солнце упадет на землю.

— У папы все хорошо. — Это единственное, что ей можно сказать, чтобы не напороться на бесконечный поток обвинений в том, что ее жертву, длинною в заглубленную молодость, не оценили.

— Уже нашел себе любовницу, — говорит она, брезгливо морща нос.

— Я не знаю.

— Все ты знаешь! У вас просто как всегда сговор — только я одна против вас.

Я поднимаюсь, быстро собираю со стола посуду, прячу ее в посудомойку и всеми силами делаю вид, что мне правда пора.

На улицу вылетю с дрожащими от еле сдерживаемых слез руками.

Плохо и гадко на душе, как будто окатили ушатом ледяных помоев.

Не хочу быть одна. В голове такой морок и грязь, что хоть на луну вой.

— Можно, я к тебе приеду? — тихо спрашиваю Диму в трубку. — Просто посижу на коврике в прихожей, мне даже чай не нужен.

Вместо ответа он называет адрес и предлагает вызвать такси, чтобы я не садилась за руль. Говорит, что у меня голос висельника.

— Я доеду как-нибудь, — улыбаюсь и изображаю несуществующий насморк.

О том, что я натворила, понимаю, когда поднимаюсь на крыльцо многоэтажки, в которой живет Дима.

Уже почти девять вечера.