Не успеваю толком ответить, а она уже берет меня под локоть, направляя в сторону аллеи.

Я с трудом различаю собственные шагающие ноги.

Но на первую же попавшуюся свободную скамью почти что падаю.

Шевелёва степенно усаживается рядом, ставит за спину сумку и парой рассеянных движений поправляет полы пиджака.

— Я бы никогда не стала раскрывать конфиденциальную информацию, Мария Александровна, но без вашего понимания ситуации, дальнейшее лечение Игоря Сергеевича может стать крайне затруднительным.

Я вскидываю голову, но мне требуется время, чтобы «навести резкость» и рассмотреть ее лицо.

Оно абсолютно каменное, какое-то цинично бездушное.

Как будто речь идет о каком-то предмете интерьера, а не о живом человеке.

Умом я понимаю, что вряд ли она стала такой черствой по доброй воле, но ведь речь идет о моем Гарике — как можно вот так, без единой капли сочувствия, говорить о его здоровье?!

— Что с ним? — решаюсь задать самый тяжелый вопрос.

Тяжелый, потому что пока собираюсь с силами, чтобы его задать, отчаянно копаюсь в памяти, вспоминая все, что я знаю об опухолях. Ведь есть и доброкачественные. Есть те, которые успешно лечатся. У какой-то сотрудницы в офисе мать после онкологии живет уже много лет — я слышала, как она говорила об этом по телефону.

— У Игоря лейкоз.

Я знаю это слово — много раз слышала его в сериалах, читала о нем в книгах, но я не помню, что это значит, сколько с этим живут и как это лечится. И лечится ли вообще!

— Игорь уже несколько раз проходил интенсивное лечение заграницей, — спокойно, почти методично продолжает Шевелёва. — Это позволило достигнуть определенных улучшений и замедлить течение болезни. Но последние полгода болезнь стала очень агрессивно прогрессировать. Ему нужна пересадка костного мозга. Мы успели зарегистрироваться в базе доноров и несколько недель назад нашли подходящего донора. Одна из клиник Берлина берется провести операцию. Если все пройдет успешно, то у Игоря будет еще примерно… пять, может, семь лет.

Я снова сдерживаюсь, чтобы, как в детстве, когда меня что-то очень сильно пугало, не закрыть ладонями уши. Как будто теперь эти прятки что-то изменят. Я все равно все услышала. Эти несколько предложений сжигают меня напалмом где-то глубоко в сердце.

— Пересадку нужно делать немедленно. Мария Александровна, вы меня слышите?

Сглатываю, машу головой, но на самом деле все равно ничего не понимаю.

— Игорь Сергеевич отказывается ехать. Из-за вас.

Вот теперь ее голос окрашивается определенной интонацией.

Интонацией звонкой пощечины, которая, хоть и существует только в моем воображении, все равно оглушает.

— Я ничего не знала о его… самочувствии! — Меня трясет. — Как я могу быть причиной?!

— Вы же понимаете, что Игорь не собирался делать из этого повод для обсуждения. Он с самого начала настаивал, чтобы о его болезни никто не знал.

— Давно он… вот так…

— Уже три года.

Три года.

Из которых я два года — его законная жена.

Он знал о своем состоянии задолго до нашего знакомства.

Он знал, что в нем сидит бомба замедленного действия, но ничего мне не сказал.

— Мария Александровна, насколько я понимаю, идея с поездкой в Париж принадлежит вам? И это вы решили изменить формат ваших с Игорем… отношений?

Еще одна пощечина.

Нарочный вызов в голосе, попытка ткнуть в меня пальцем и назначить виноватой во всем.

— Вижу, вы хорошо осведомлены о наших отношениях, — зло отвечаю я.

— Понимаю, что вам это может быть неприятно. — Если мои слова и задевают Шевелёву, она очень хорошо не подает виду. — Специфика моей работы такова, что мне приходится быть своим пациентам не только врачом, но и психологом, и близким другом. Игорь не единственный, кто добровольно отказался от поддержки близких, когда узнал о своем диагнозе. Многие делают это, чтобы не омрачать жизнь людей, которых любят. Многие просто не хотят видеть жалость и сочувствие, не готовы отказываться от привычного образа жизни. Но им необходимо с кем-то разговаривать.

Я ненавижу себя за эти мысли, но, наверное, мне было бы легче пережить ее в качестве любовницы, чем вот так узнать, что в жизни моего мужа был человек, который знал его лучше, чем я. Который был рядом. Понимал. Принимал. Помогал и поддерживал.

И этот человек — не я.

— Я пыталась отговорить Игоря от женитьбы, — продолжает она. — С самого начала я знала, что это — плохая затея, но Игорь ничего не хотел слышать. Он был одержим мыслью передать «ОлМакс» кому-то, кто сможет о нем позаботиться, и выбрал вас на эту роль. Вам виднее, почему.

«Потому что я сама пришла к нему с тем дурацким планом», — отвечаю сама себе.