— Не знаю, о чем ты думаешь, — Дима прикусывает мою нижнюю губу, одновременно цепляя большим пальцем бретельку бюстгальтера, — но перестань это делать.

Киваю быстро и часто, и мы снова смеемся, потому что с моей губой у него во рту это выглядит нелепо.

Приподнимаю бедра, помогая ему стащить с меня юбку.

Колготки, конечно, в хлам.

Утром на работу в чем пойду?

Подхватываю пальцами нижний край его футболки, стаскиваю через голову.

Запускаю пальцы во взлохмаченные волосы.

Ему страшно идут редкие ниточки седины на висках. Их почти не видно, но они есть, и меня это заводит. Я люблю мужчин постарше. Я люблю хотя бы в чем-то и с кем-то чувствовать себя маленькой и беспомощной, ведомой. Девочкой, которую возьмут за руку и проведут невидимой безопасной тропой.

Могу я хотя бы помечтать об этом, раз уж жизнь приучила к роли танкистки?

— Маша, — Дима фиксирует мою голову на подушке, удерживая пальцами за подбородок, — хватит думать непонятно о чем.

— Откуда ты знаешь? — виновато морщу лоб. Господи, наверное, выгляжу тем самым бревном, о котором мужчины сочиняют анекдоты. Не могу расслабиться. Или не хочу?

— У тебя на лбу написано. Если это так важно, подумай об этом завтра. А сейчас просто обними меня, хорошо?

Снова киваю, на этот раз запрещая себе думать обо всем, кроме мужчины, встречу с которым предвкушала все последние месяцы моей жизни.

Он мне правда нравится — по крайней мере, это я знаю точно.

Я просыпаюсь от голоса Димы.

Он разговаривает по телефону, судя по всему, с мамой.

Голос звучит взволнованно. Мне не по себе, что я становлюсь невольным свидетелем их разговора и нежностей, которыми они обмениваются, но не выползать же из кровати, едва открыв глаза.

Ночью мы кое-как перебрались в спальню.

Еще раз занялись любовью, и это было так чудесно, что даже сейчас у меня непроизвольно сводит ноги от воспоминаний.

Я потихоньку перебираюсь на край кровати, тянусь к моему Призраку, чтобы обнять его за плечи и положить голову на спину — подушки лучше и придумать нельзя.

— Доброе утро, — шепчет он, прикрывая ладонью динамик. — Извини, что разбудил.

Вместо ответа прикусываю его за ухо и, завернувшись в одеяло, на цыпочках семеню на кухню.

Холодно — брррр…

На часах — половина седьмого утра.

Я еще успею сделать нам кофе, а вот на завтрак нет ни одной лишней минуты — еще нужно заскочить в ближайший магазин и купить себе пристойные колготы. Хорошо, что костюм, в котором вчера пришла на работу, из дорогой итальянской шерсти, и не мнется, даже если пропустить через мясорубку. Осталось найти утюг и прогладить ворот блузки.

У Димы на кухне симпатичная рожковая кофеварка — спасибо тебе, боженька!

Роюсь в ящиках в поисках чашек, потому что рядом с пакетом зерен арабики их не оказалось.

Посуда у моего Призрака в нижнем шкафу. Это так по-мужски — хранить вещи не там, где их обычно хранят женщины.

У него только одна чашка — вспоминаю, что вторая осталась на столике в гостиной.

Беру пока ту, что есть.

Белая, с изящной ручкой и фальшивыми пластмассовыми стразами с намеком на голливудский гламур.

По всей внешней стороне чашки — жуткие розочки и буквы с потертой позолотой.

Судя по ним, эта чашка принадлежит какой-то «Елене».

Я верчу чашку в руках и пытаюсь понять свои чувства.

Было бы крайне не_здорОво ревновать Диму к какой-то его бывшей, которая хотела заякориться в его квартире вот таким бестолковым способом. Почему-то девушки всегда думают, что появление у парня в доме «своей» чашки и «своей» зубной щетки — это незаметно и неочевидно. Мужчины, с которыми мне приходилось общаться — уйма папиных друзей — все как один подтвердили, что именно эти выходки заставили их поспешно избавляться от «балласта».

Но не суть.

По крайней мере, беглого взгляда достаточно, чтобы было видно — в доме моего Призрака точно не живет другая женщина. Значит, это чашка бывшей. А ревновать к бывшим — если к этому нет повода — сознательный плевок на собственную самооценку. Была бы девушка хоть сколько-то значима для мужчины — не стала бы бывшей.

Меня скорее просто напрягает имя на чашке — Елена.

Сразу вспоминаю свою «бывшую»… подругу.

Как она там?

На минуту меня подтачивает червь сомнения — может, не стоило так рубить с плеча? Кто не ошибается, в самом деле, человек может отступиться, главное, чтобы он после этого встал и отряхнулся, а не остался дальше кирпичом в болоте.

Но потом я снова смотрю на буквы в потертой позолоте и решительно ставлю чашку обратно на полку, а вместе с ней и собственные сожаления.