Он должен был вести себя как классический, пойманный на вранье предатель.

А он просто пожимает плечами и, когда я медлю с ответом, делает приглашающий жест, мол: «Давай, Ванилька, жги, я на твой триумф не претендую».

На всякий случай, отодвигаю от себя чашку.

— Он спал с нами обеими, — как будто со стороны слышу собственный голос.

Не мой, деревянный, усталый до жути.

Как будто это вообще последнее, что я смогу сказать, и приходиться тянуть непосильную ношу.

Ленка почему-то втягивает голову в плечи.

Даже не орет.

У нее шок, кажется.

Интересно, она чувствует себя такой же облитой помоями, как и я в тот день, когда увидела их вместе?

Я все жду, когда же мне станет легче.

Правда вскрылась, все точки расставлены, уже понятно, почему и благодаря кому они оба оказались в этой грязи.

Вот сейчас, еще минуту.

Я чувствую дрожь нетерпения, но…

Ничего не происходит.

Только рот стремительно наполняется горечью и холодеют ладони.

— Это же не правда, да? — тупо хихикает Ленка. Слезы катятся по ее лицу, но она старательно натягивает придурковатую улыбку. — Это просто розыгрыш?

— Я увидел тебя у нее на фотках, — Призрак небрежно кивает в сторону Ленки. — Подумал, что ты интересная. Потом еще было какое-то длинное видео с застолья. Все бухали, а ты, как отличница, сидела в уголке с ноутом и иногда типа за компанию поднимала пустой бокал.

Я помню этот день — решили собраться с бывшими однокурсниками и побухать. А я неделю как пришла в «ТриЛимб» и мне было вообще не до того. Даже не помню, чтобы кто-то снимал.

— Спросил, кто ты и что, потом пробил тебя в соцсетях, нашел твою страницу Вконтакте, посмотрел сообщества, на которые подписана. Ну и тупо мониторил, когда ты где-то что-то напишешь, чтобы тебя зацепить.

— Дим, о чем ты?! — Ленка все-таки срывается на крик, но он лишь морщится, как от сирены. — Дим, что за…?!

Я хватаю куртку, бросаю на стол смятую купюру и, почти не видя куда, пру к двери напролом.

Никогда не поверю в эту чушь.

Так не бывает.

Потому что наша с ним история — не сопливое французское кино.

Он догоняет меня где-то за поворотом, прямо посреди пешеходного перехода.

Хватает за запястье так сильно, что сколько бы я не пыталась вырваться — не получится, разве что оставшись без руки.

— Пусти меня, слышишь?! — Мы уже на тротуаре, и я отчаянно дергаю рукой, хоть и знаю, что это бессмысленно. — Убери от меня свои поганые грабли!

— Тебе не идет так выражаться, — холодно осаживает Призрак.

Обнимает второй рукой, закрывая от толпы людей, которая возникает вокруг нас словно по волшебству.

Мне противен его запах.

Он будит слишком много воспоминаний, но если я не буду дышать — просто умру.

А умирать мне нельзя — у меня свадьба, красивая жизнь и карьерный Олимп.

— Ты все выдумал, — шиплю ему в плечо, когда Призрак прижимает к себе, лишая возможности даже вдохнуть полной грудью. — Ни единому твоему слову не верю, лживая сволочь. Ты с самого начала все знал! Ты встречался с моей подругой! Ты все подстроил, господи… Меня сейчас стошнит.

— Тебя же никогда не тошнит? — подзуживает он, напоминая какие-то мои слова из наше с ним прошлой жизни.

— Ненавижу тебя, — продолжаю плеваться в ответ.

— Я люблю тебя, Маш. — Его руки вокруг меня сжимаются крепче, чем стальные канаты. — Реально люблю. Прости.

«Прости»?

И это все?

Вот так просто?

— Ты меня совсем за идиотку держишь? — Проглатываю слезы, и клянусь самой себе, что если пролью из-за него еще хоть слезинку, больше никогда не куплю себе духи дороже тысячи рублей.

Но руки почему-то поднимаются сами собой, сжимают в кулаках вечно скрипящую кожу его куртки.

Это проклятый Стокгольмский синдром — жертва влюбляется в своего палача, потому что он слишком убедительно рассказывает полным печали голосом, что не он такой, а просто так распорядилась судьба.

— Я заслужил, — говорит сдавленным голосом. — Заслужил потерять работу с волчьим билетом, пережить все это дерьмо. Но не заслужил потерять тебя.

Что б он провалился!

Мне так отчаянно хочется ему верить, что я физически ощущаю, как кровяные тельца в моих венах разбиваются на два лагеря и устраивают побоище, отстаивая каждый свою правду.

Все отсыпаются, так ведь?

Никто не безгрешен, иначе мир был бы идеально приторным, и жить в нем было бы невыносимо скучно.

Если человек признал ошибку и наклонил голову, кто больший злодей — она, раскаявшийся, или тот, кто не может простить, потому что намертво сросся со злобой?