— Мой муж скончался год назад, тринадцатого января будет годовщина. И тринадцатого января моей дочери исполнится год. Я работаю двадцать четыре на семь и чувствую себя абсолютно вымотанной и затр… гммм… залюбленной работой. Если ты думаешь, что где-то во всем этом у меня есть желание приезжать к незнакомому мужчине, делать ему ужин и разовый секс, то ты ошибаешься.

Может, это звучит грубо, но со смертью Гарика я разучилась разговаривать с мужчинами в другом тоне.

— Я не знал, — хмурится Стас. — Насчет мужа. Звонил тебе пару раз, но ты не ответила, а потом звонки вообще перестали доходить.

Когда Гарика не стало и у меня на руках оказалась маленькая Даша, единственное, чего мне хотелось — вычеркнуть из своей жизни всех, чье присутствие в ней было абсолютно лишним. Я блокировала все звонки не по работе, так что, скорее всего, номер Великана тоже попал под репрессии. А еще где-то через месяц я совсем изменила номер, избавившись от старого, стерев свои профили во всех мессенджерах.

В военной терминологии эта тактика называется «выжженная земля».

Я назвала ее «самосохранение».

— Стас, послушай. — Раньше мне было бы стыдно говорить настолько честно и сразу в лоб, но за прошедший год я успела сменить только защитных шкур, что такие вещи, как деликатность и осторожность меня теперь почти не волнуют. — Я не дурочка из клуба, которой можно навешать на уши про кино, чай и морской бой. Зачем мужчина зовет в гости женщину, догадаться не сложно. Я спокойно к этому отношусь. Но я собираюсь посвятить свою жизнь воспитанию дочери и работе. Отношения с мужчинами меня не интересуют — ни серьезные, ни для здоровья. Я надеюсь, мы друг друга поняли, и ты на меня не в обиде.

Он передает елку моему водителю, и провожает взглядом, когда сажусь на заднее сиденье.

Но прежде чем машина трогается, все-таки наклоняется и стучит по стеклу, пока не опускаю его для разговора.

— Во-первых, у меня нет проблем с женщинами для здоровья, Отвертка, и если вдруг до твоей блестящей, но узколобой головы до сих пор не дошло, то я уточню — ты в эту категорию не попадала ни тогда, ни сейчас.

Я сжимаю в кулаки лежащие на коленях руки.

— Во-вторых, — продолжает Стас, — я не западаю на женщин, у которых настолько богатая личная жизнь. В-третьих, ты умная и с тобой есть о чем поговорить, но в сексуальном плане — абсолютно не мой тип.

— Взаимно, — отвечаю ему тем же.

Наверное, я перестала любить бэдбоев примерно лет в шестнадцать, когда мне начали нравится уверенные и спокойные молодые мужчины из окружения моего отца.

— Но я бы хотел иметь такого друга, как ты, — заканчивает Великан. — И думаю, если мы договоримся насчет взаимной фрэндзоны, у нас не возникнет больше вот таких недопониманий.

— Я не верю в дружбу между мужчиной и женщиной.

— Ну если пообещаешь не лезть мне в штаны, то можешь не верить сколько угодно.

Пока он молча, чуть вскинув проколотую штангой бровь, ждет моей реакции, я пытаюсь придумать какое-то убийственно железобетонное «нет» на его предложение дружбы. Если честно, в моей жизни еще не было мужчины, который бы делал это вот так, словно ему мысль об отношениях со мной почти что глубоко противна.

— Оставишь свой номер? — предлагаю я. — Извини, сейчас правда сильно опаздываю — у меня собеседование с няней, уже третье за две недели. Если я…

Великан молча протягивает визитку, которую я, не глядя, бросаю в сумку.

— Я позвоню. — Вру, не моргнув глазом.

Он молча несильно стучит кулаком по стеклу и отходит.

Со дня смерти Гарика я виделась с его матерью всего дважды — на похоронах и через пару недель, когда читали завещание.

Когда она узнала, что все принадлежит мне, вид у нее был зловещий.

А когда я узнала, что почти все ее имущество куплено на деньги «ОлМакс» и оформлено через пару компаний, которые успел открыть Гарик, до меня медленно, но все-таки дошло, что теперь вся ее красивая жизнь так или иначе зависит от меня.

Я хотела как можно скорее отделаться от этого бремени, поэтому поручила юристам и бухгалтерам сделать необходимые расчеты, и предоставить мне итоговую сумму содержания. Она оказалась немаленькой, но и не разорительной. На имя матери Гарика открыли спецсчет, переоформили все это как «дивиденды», и я избавила себя от необходимости испытывать угрызения совести.

Но в пятницу вечером, в канун Нового года, свекровь снова всплывает на горизонте.

— Дашуля, это нельзя есть, — я пытаюсь вытащить из цепких ручонок дочери игрушечного Деда Мороза.

Его пышная борода беспощадно изжевана и липкая от слюны.

— Ыыы, — тянет Даша, пытаясь вернуть себе игрушку.

Ей без двух недель год, но она не спешит разговаривать.

В ее лексиконе есть вездесущее «ыыы», которое она использует буквально для всего.

Пятьдесят оттенков «ыыы» — а не ребенок.