Тамара Викторовна искренне удивляется, и я быстро машу рукой, понимая, какую глупость сморозила. Просто совпадения были такими тотальными, что грех не подумать о том, что без Руки Судьбы тут не обошлось. Той самой, у которой красивый маникюр и кольцо с приличным бриллиантом, размером с горошину.

— Это так унизительно, как представлю… — не могу держать мысли в себе.

— Так не унижайтесь, Маша.

— Хотите дать мне совет?

— Нет, я для этого слишком стара. — Она немного хрипло смеется, и я не могу не улыбнуться в ответ. — Просто подумала, что женщина, которая ушла с достоинством с работы своей мечты, точно не станет размениваться на скандал с мужчиной. Весьма посредственным мужчиной — я все же буду на этом настаивать!

— Ну не всем же быть загадочными и брутальными самцами, — тоже посмеиваюсь я.

— Зачем такие крайности? — Грозная закатывает глаза. — Достаточно просто быть мужчиной с большой буквы «М».

— В наше время уже никто не подает женщине пальто, — грустно вздыхаю я.

Хотя, пожалуй, мой теперешний босс вполне из этой категории.

И я не понимаю, почему подумала об этом именно сейчас.

Может, я и страус, но на все входящие сообщения Димы просто не отвечаю.

Читаю их, но ничего не пишу в ответ.

Сначала он просто пишет, что устал, что работа его изматывает и вообще всячески создает для меня видимость бурной деятельности. Потом, уже поздно вечером, когда во мне примерно полбутылки шотландского скотча и одно единственное желание — уснуть и проспать до вечера воскресенья — присылает сообщение, все ли у меня в порядке, и почему я ничего не пишу.

Я забрасываю телефон под подушку и проваливаюсь в сон.

По крайней мере, в ту минуту мне не больно.

Мне просто совсем никак, но это точно не повод для радости.

В воскресенье просыпаюсь около часа дня и на удивление не чувствую ни головной боли, ни сухости во рту. Никаких симптомов похмелья, хоть последний раз я столько пила, кажется, на третьем курсе института, когда наш староста стал отцом в двадцать один год — и по этому поводу мы сначала пили за здравие новорожденного, а потом — за упокой холостяка.

Приподнимаю подушку, смотрю на темный экран телефона, пытаясь угадать, сколько там сообщений и пропущенных звонков.

Но… снова накрываю его подушкой и спокойно иду в ванну.

Долго валяюсь в теплой воде с пышным слоем пахнущей лавандой пены, делаю себе кучу девочковых процедур — пилинги, скрабы, маски, масла. Долго и тщательно мою волосы, чтобы потом завернуть их в шелковое полотенце.

Хожу по дому абсолютно голая, не забывая поглядывать в любую зеркальную поверхность, включая электрочайник и чайную ложку.

Терпеливо жду, когда во мне вызреет правильная злость.

Не та, которая про истерики, вырванные волосы и зеленку с лицо.

Злость, которая никогда не давала мне упасть.

Меня — умницу, красавицу, с отличной фигурой и шикарной грудью, с перспективами и IQ в сто двадцать восемь единиц (такой вообще только у шести процентов населения!) собирались сделать каким-то… запасным аэродромом?

Я смотрю, как темно-коричневая струйка кофе из кофемашины постепенно наполняет чашку, и пытаюсь представить, что было бы, если бы правда так и не вскрылась.

Как он вообще думал нас совмещать?

У него бы внезапно заболела бабушка, к которой пришлось бы ездить на все выходные? Или начались бы срочные командировки? Мне даже в какой-то степени интересно прокручивать в голове возможные варианты развития событий. Это как посмотреть хорошее кино с ужасной концовкой и пытаться придумать свою, чтобы получить хоть какое-то удовольствие.

Телефон беру только вечером, часов в семь, когда буря во мне немного успокаивается, и я уверена, что не поддамся ни на какие «обеспокоенные сообщения» и попытки выяснить, что случилось.

А сообщений от него много.

Около двух десятков, и еще столько же пропущенных звонков.

«Что случилось?», «Я вижу, что ты читаешь мои сообщения, но не отвечаешь — это игнор?» «Маша, я же этого не люблю, я предупреждал!» «Детский сад!»

Я листаю их, повторяя заученные когда-то упражнения из дыхательной гимнастики.

Спокойно, Маша, не мешай актеру — он старается!

Но когда дело доходит до сообщений с фото, я останавливаюсь.

Внизу еще пять непрочитанных, но я залипаю на том, где Дима присылает свой рабочий стол с разбросанными бумагами, канцелярскими принадлежностями и пустыми коробками от фаст-фуда. Типа, это он сейчас на работе.

Я подвисаю настолько, что сохраняю фото и смотрю его из галереи уже увеличенным.

Это какой-то дурной сон.

Потому что на фирменных бланках — значок разорванной бесконечности.

Я его в страшных снах до конца своих дней буду видеть.

Это — эмблема «Эллипса».