Пока Гарик обнимает меня, я не могу спокойно наслаждаться этим идеальным моментом, потому что она — моя Совесть, облаченная в образ девочки-убийцы — стоит там, у него за спиной, и смотрит на меня укоризненным взглядом.

«Скажи ему», — требует ее плотно закрытый рот.

Я крепко жмурюсь, чтобы избавиться от наваждения, но она все еще там.

— Гарик, послушай. — Приходится приложить усилия, чтобы отстраниться от него, и не поддаться искушению сбежать в как назло широко открытую дверь.

Тогда бы точно не пришлось ничего объяснять.

Как минимум, еще какое-то время.

— Маша, я все решил, — опережая меня, говорит муж. — Поверь, что у меня было достаточно времени, чтобы подумать над этим. Ты не скажешь ничего такого, что я бы не говорил сам себе. И не сможешь…

— Я беременна, — выпаливаю на одном дыхании, пока он не сказал что-то такое, то меня окончательно сломает.

Этих двух слов достаточно.

Ничего не нужно объяснять.

В последний раз мы занимались любовью… давно. И мы всегда предохранялись — Гарик следил за этим с особенной щепетильностью. Тогда мне казалось, что это просто дань нашим «деловым семейным отношениям», но теперь, кажется, у всего этого обнажается другая причина.

Но даже если бы случилась какая-то осечка и ребенок был от Гарика, на таком сроке это было бы видно невооруженным глазом.

— Прости… если сможешь.

Голос садится.

Вряд ли я теперь смогу произнести хоть слово.

Но моя Совесть в зловещем образе одобрительно кивает и уходит, волоча за собой печального плюшевого зайца.

Где-то здесь должно стать легче.

Я излила душу, я сказала правду, я поступила правильно.

И, самое главное — я дала Гарику свободу. Ему незачем устраивать поездки в Париж для женщины, которая упала ниже плинтуса.

Мысль о том, что теперь он включит голову и здоровый эгоизм, и перестанет нести обреченную чушь — та самая соломинка, за которую я хватаюсь, чтобы держаться на плаву в этом Море отчаяния.

Гарик медленно опускает руки.

Нужно поблагодарить бога, то у меня такой терпеливый и воспитанный муж. Другой на его месте уже приложил бы меня по уху.

Хотя, о чем это я? Гарик — он за гранью всех этих бытовых стимулов и реакций.

— И… давно ты узнала? — спокойно спрашивает он. И тут же останавливает: — Нет, не говори, я понял. Сегодня? У тебя было очень потерянное лицо.

Киваю, не проронив ни звука.

В «Русалочке» Андерсена, когда Русалочка получила ноги вместо хвоста, она должна была платить за это страшной болью каждый раз, когда ее ступни касались земли.

В моей «сказке» я чувствую себя такой же Русалочкой, только обреченной испытывать муки за каждое произнесенное слово.

— Ты сказала ему? — второй вопрос Гарика.

Я морщусь от отвращения от одной мысли о том, чтобы позволить Призраку вторгнуться и в эту часть моей жизни.

— Но, наверное, стоит? — предполагает муж.

— Нет, — упрямо мотаю головой.

Боже, это так адски глупо — обсуждать с ним мою ошибку!

После стольких месяцев, когда Гарик ограждал меня от главной боли его жизни, я за пять минут вылила на него ушат помоев своей.

— И ты уже решила, что будешь делать с ребенком?

— Гарик, не надо! — я обхватываю себя руками, чтобы не рассыпаться на молекулы. — Я поступила омерзительно и мне нет оправдания. Я не ищу твоего прощения, потому что ты должен меня ненавидеть.

— Должен? — Он выглядит искренне удивленным. — Маш, ты сильно повзрослела за эти года, стала сильной и решительной, но тебе все-таки стоит поработать над дурной привычкой расписываться за других. Понимаю, что после того, как я стал бракованным негодным мужем, ты считаешь, что я должен вести себя как полный придурок, но ты ошибаешься.

— Никогда не считала тебя придурком. А еще раз скажешь про бракованного мужа — запущу тебе в голову чем-нибудь тяжелым.

— Спасибо, что предупредила, — улыбается он, — а то я как раз не знал, кому завещать свои мозги.

Завещать…

Мы смотрим друг на друга.

Может быть, у него никакой не рак? Врачи так часто ошибаются.

— Так ты решила? — Гарик выводит меня из ступора, повторяя вопрос. На этот раз — с требовательными интонациями в голосе.

— Я бы в любом случае оставила ребенка, — наконец, вслух решаюсь произнести я.

Именно сейчас и именно в эту минуту четко и ясно отдаю себе отчет в том, что внутри меня — мой ребенок. Прежде всего — часть меня самой, моя кровь, моя ДНК, мои маленькая жизнь. Призрак не часть ее. Он просто искра, которая поджигает фейерверк, но не имеет к нему никакого отношения.

— Тогда у этого ребенка будет моя фамилия, — спокойно, очень уверенно и взвешенно заявляет Гарик.

Я узнаю этот тон: сказал — как отрезал.