Я на секунду закрыла глаза, собираясь с мыслями, продолжая гладить Арта по ножкам.

— Нет. Не совсем, — тихо ответила я. — У дракона оборот — это смена формы по заложенному образу. Есть человеческая ипостась. Есть драконья. Две чёткие грани. Два устойчивых состояния.

Я провела пальцами по виску сына, где кожа снова дрогнула волной.

— У многоликих нет фиксированной второй формы. Нет одной звериной сути. Мы не превращаемся — мы перестраиваемся. Наше тело слушается разума. Оно копирует, отражает, подстраивается под внутренний импульс.

Рейгард сглотнул.

— То есть он… выбирает?

— Неосознанно. Сейчас — да. Он в панике. Он ищет опору. Поэтому его черты плывут. Он пытается найти устойчивый образ. Безопасный. Понятный. Знакомый.

Я посмотрела на сына.

— В первый раз это всегда хаос. Тело пробует. Ошибается. Снова пробует. Пока не закрепится. Если он расслабится — изменения стабилизируются. Если будет сопротивляться — его будет ломать.

Рейгард сильнее прижал Арта к себе, но осторожно, чтобы не причинить боли.

— Это опасно?

Я на мгновение замолчала.

— Опасно, если он испугается самого себя.

Лицо сына снова дрогнуло. Скулы на секунду стали резче, потом смягчились.

— Главное — не дать ему чувствовать угрозу, — прошептала я. — Он должен знать, что его не отвергнут. Что он не чудовище.

Рейгард посмотрел на меня.

И в этот момент мы оба — и я, и Рейгард — были не врагами. Не бывшими супругами. Не генералом и женщиной с тайной.

Мы были родителями, удерживающими своего ребёнка, чтобы он не сломался под собственной силой.

И у нас получилось.

Спустя время Арт успокоился. Дыхание выровнялось. Он просто смотрел на нас, и больше не препятствовал смене лиц. Тело уже не сотрясалось. Судороги ушли. Все изменения остались только на уровне лица — мягкие, едва уловимые, словно он примерял разные отражения, но больше не паниковал.

Рейгард опустился на мою кровать и держал Арта в своих объятиях, крепко, но бережно. Гладил его по голове — то по чёрной макушке, то по белоснежной, то по огненно-рыжей.

Он целовал тяжело дышащего сына в макушку и гладил его, гладил, не переставая.

Я по-прежнему оставалась в образе Аннабель, привычном сыну. Тот следил за мной взглядом, поворачивался следом, когда я встала и пошла за водой для него. К сожалению, пока я не могла дать ему никаких зелий. Оборот должен был пройти без вмешательства. Любая попытка повлиять могла лишь навредить.

Потом мы в четыре руки напоили сына водой. Он снова устроился у Рейгарда в объятиях, прижался к нему боком, ища опору.

Я присела рядом и продолжила гладить сына по ногам, по руке, по виску, где ещё пробегала лёгкая волна изменений.

Арт прошептал:

— Она наврала?.. Та… наврала? Да? Вы же вместе? Да?

Не сговариваясь, мы с Рейгардом почти одновременно сказали ребёнку, что мы вместе.

Это вырвалось само, неосознанно. Наверное, каждый из нас просто хотел, чтобы Арт сейчас чувствовал опору. Мы оба понимали: он ещё слишком мал, чтобы знать всю правду. По крайней мере — не сегодня. Не в такой момент.