— Вик, пусти! — тут же вклинивается Вадим, стальной хваткой перехватывая мое плечо и с силой оттаскивая назад. С другой стороны на меня повисает Соня.

— Вик, пожалуйста! — кричит она, дергая меня за куртку, заставляя отпустить ублюдка. Игорь, откашливаясь, сползает по стене. Соня встает между нами, заглядывая мне в глаза.

— Срок девять недель, понимаешь? — быстро и сбивчиво говорит она, пытаясь достучаться до моего воспаленного мозга. — Она забеременела именно тогда, когда с тобой в Москве была! Ну вспомни… значит, где-то не предохранялись, забылись, или он порвался, я не знаю! Не глупи, Вик. Они твои. Это сто процентов. Мама ехала к тебе что бы рассказать.

Четверо суток. Девяносто шесть часов звенящего, выматывающего душу ада.

Дни слились в одну сплошную серую массу, пропахшую хлоркой, спиртом и дешевым кофе из автомата на первом этаже. Я не уезжал из больницы, спал урывками в машине на парковке, а когда становилось совсем невыносимо — мерил шагами коридоры.

Карина не приходила в себя.

Врачи говорили про тяжелое сотрясение, множественные ушибы, какую-то гематому и медикаментозный сон, необходимый, чтобы сохранить беременность.

Двоих, мать его, детей, о которых я даже не подозревал, пока бухал в клубе, пытаясь выжечь ее из своей памяти.

В реанимацию не пускали никого. Но спасибо Вадиму, который подключил все свои связи.

Быть братом ведущего хирурга этой больницы — единственное, что спасало меня от того, чтобы не разнести здесь всё к чертовой матери. Вадим лично договорился с дежурным реаниматологом.

— Пятнадцать минут, Вик, — жестко сказал брат, впуская меня в шлюз и протягивая стерильный халат. — И чтобы без истерик. Ей нужен покой.

И вот я здесь.

В палате полумрак, тишину нарушает только мерный, монотонный писк кардиомонитора и тихое шипение аппаратов. Воздух здесь кажется искусственным, неживым.

Я медленно опускаюсь на пластиковый стул возле ее кровати. Смотрю на нее — и внутри всё обрывается, летит в какую-то бездонную черную пропасть. Карина бледная, почти прозрачная. На скуле наливается фиолетово-желтым страшный синяк, на лбу повязка, к рукам тянутся прозрачные трубки капельниц. Она выглядит такой хрупкой, что мне страшно даже дышать в ее сторону.

Осторожно, боясь причинить боль, я накрываю ее холодные пальцы своими. Подношу их к губам и замираю, прижимаясь лбом к ее тыльной стороне ладони.

Горло сдавливает железный спазм. Я пытаюсь сглотнуть, но не могу.

— Кариш… — голос звучит хрипло, надломленно, чуждо даже для меня самого. — Сладкая моя…

Тишина в ответ. Только ровный писк прибора: пип… пип… пип…

— Я снова облажался. Как последний, конченый мудак, — шепчу, чувствуя, как начинают предательски жечь глаза. — Я ведь даже подумать не мог… Клянусь тебе, малыш… Если бы я только знал, я бы ни на шаг от тебя не отошел.

Снова задыхаюсь. Столько сказать хочу, да вот слова в голову ни как не идут…

— Близнецы… Господи, Кариш.

Я снова поднимаю голову.

— Слышишь меня? Когда ты откроешь глаза и… если скажешь уйти… Если никогда не простишь, ты будешь абсолютно, на сто процентов права. Я не заслужил твоего прощения. Я сам себя не прощу до конца своих дней за то, что с тобой случилось.

Я глубоко, со всхлипом втягиваю проспиртованный воздух, пытаясь унять дрожь в плечах.

— Но только, умоляю тебя, открой глаза. Просто приди в себя. Дыши, сладкая моя. Борись. За себя, за наших малышей… Пожалуйста, не сдавайся. Я всё исправлю. Слышишь? Я клянусь тебе жизнью, я всё возьму на себя, я стану тем, кто вам нужен, только… только не бросай меня. Я же сдохну без тебя.

Выныривать из темноты мучительно больно.

Реальность наваливается не сразу. Сначала появляется звук — мерзкий, ритмичный писк, сверлящий мозг. Потом запахи — едкие, больничные: спирт, хлорка и какой-то пластик. Я пытаюсь сделать вдох, но в горле так сухо, словно туда насыпали битого стекла. Грудную клетку стягивает тяжелым, болезненным обручем.

Веки кажутся чугунными.