— Тихо, тихо, моя хорошая. Дыши. Всё пройдет. Мужики приходят и уходят, а мы у себя остаемся. Подыши.

А я сидела вцепившись в нее, как утопающий в спасательный круг, и понимала страшную, неотвратимую вещь.

Дело было не в женской физиологии. Я просто влюбилась в него. По-настоящему, глубоко и, кажется, абсолютно безнадежно.

Чуть больше года спустя…

— Мам, мы едем на пару дней и вернемся, может, меня вообще не примут, — Сонька нервно теребит лямку своего рюкзака, переминаясь с ноги на ногу посреди комнаты.

На глазах моментально наворачиваются слезы.

Сама мысль о том, что моя девочка, моя совсем еще маленькая дочь покидает стены родительского дома, режет по живому, выкручивая внутренности. Но я держусь. Загоняю этот предательский ком обратно в горло и с силой застегиваю молнию на ее чемодане.

— Примут, куда они денутся, — говорю, стараясь, чтобы голос звучал уверенно и буднично.

Сонька хмурится, пытливо заглядывая мне в лицо.

— Говоришь как-то невесело. Ты не хочешь, чтобы я поступила?

Я выпрямляюсь, подхожу к ней и беру ее лицо в свои ладони. Большие пальцы ласково поглаживают ее скулы.

— Зайка моя. Ты самая умная, самая лучшая девочка. У тебя всё получится, если ты сама этого захочешь. Слышишь?

Она шмыгает носом и едва заметно улыбается.

В этот момент дверь приоткрывается.

— Карета подана, — заглядывает в комнату Игорь, звеня ключами от машины. — Едем?

Я перевожу взгляд на дочь. Та обводит свою комнату долгим, почти прощальным взглядом, тяжело вздыхает и, наконец, решительно кивает.

— Едем.

Москва. Июль.

Столичный аэропорт встречает нас гулом, суетой и духотой огромного муравейника. Вокруг снуют люди с тележками, по гладкому полу стучат колесики сотен чемоданов, из динамиков монотонно вещает женский голос.

Я пытаюсь сориентироваться, верчу головой, выискивая взглядом желтые таблички такси или указатели на Аэроэкспресс. Мозг лихорадочно выстраивает логистику: как добраться до гостиницы, где поужинать, во сколько завтра быть в приемной комиссии.

Делаю несколько шагов в сторону выхода, оборачиваюсь и понимаю, что дочь за мной не идет. Сонька замерла посреди зала прилета, игнорируя потоки обтекающих ее людей. Она вытянулась стрункой и чего-то жадно высматривает в толпе встречающих.

— Ты идешь? — спрашиваю я, повышая голос из-за шума.

— Да, подожди немного… — рассеянно бормочет она, даже не глядя на меня.

И тут ее лицо меняется. Напряжение спадает, глаза вспыхивают, а губы растягиваются в такой счастливой, сияющей улыбке, какой я не видела у нее уже очень давно.

Она просто разжимает пальцы. Дорожная сумка с глухим стуком падает на керамогранит, заставляя какого-то мужчину недовольно отскочить в сторону. А Сонька, не замечая ничего вокруг, срывается с места и несется прямо в толпу.

Я поворачиваю голову проследить за тем, куда она летит, и…

И мир вокруг просто выключается. Звук пропадает.

У меня перехватывает дыхание так резко, будто легкие пробили насквозь.

Меня снова накрывает.

Та самая бетонная плита, что рухнула на меня больше года назад в тренерской, возвращается, придавливая к полу.

Там, впереди, возвышаясь над снующими мимо людьми, стоит он.

Широко, уверенно разводит руки в стороны, ловя в объятия с разбегу влетевшую в него Соньку. Знакомый разворот плеч, спокойная, нерушимая стать.

Баженов.

Я не двигаюсь.

Не моргаю.

Кажется, даже не дышу.

Воздух просто застрял где-то в горле острым, царапающим комком, и легкие забыли, как функционировать.

Я смотрю, как он бережно обнимает мою дочь, как чуть наклоняется к ней.

Они о чем-то говорят. Сонька оживленно жестикулирует, улыбается так искренне и светло. А потом она оборачивается в мою сторону.

И Виктор поднимает взгляд.

Шум аэропорта превращается в глухой, неразборчивый гул.