Мама на секунду замирает в дверях столовой, расправляя плечи. Затем медленно поворачивается ко мне. В ее глазах читается такая смесь жалости и гнева, что мне становится не по себе.

— Нет. Эй ты, Идиот высшей пробы, дай номер Карины.

Ну сколько можно звонить?

Я лежу на кровати, накрыв голову подушкой, но назойливая вибрация мобильного на тумбочке, кажется, отдается прямо в висках. Этот неизвестный номер названивает мне уже целую неделю. С маниакальным упорством, по несколько раз в день.

Я трубку не беру из принципа. Кому я действительно нужна — напишут в мессенджере. А остальные пусть идут к черту. Тем более, я на девяносто процентов уверена, что это Игорь. В последние дни бывший муж просто проходу мне не дает: караулит, пытается что-то доказать, требует встреч. Я заблокировала его везде, где только можно, вот он и упражняется с новых симок.

Господи, как же мне плохо.

Я осторожно переворачиваюсь на спину, и к горлу тут же подкатывает тяжелая, липкая тошнота. Слабость такая, что тяжело даже поднять руку. Мой организм, ошалевший от двойной гормональной нагрузки, решил отомстить мне по полной программе.

Но я терплю. Об абортах я больше не думаю — это табу. То отчаяние в кабинете врача было просто минутным помутнением, вспышкой слепой злости и обиды на Виктора, на себя, на весь мир. Меня отпустило в тот же вечер. Теперь у меня внутри две крошечные жизни, и я буду за них бороться, чего бы мне это ни стоило.

Единственное, что сейчас рвет душу — это Сонька. Через неделю ей уезжать на учебу, и она извелась вся. Плачет, говорит, что не может бросить меня в таком состоянии одну, грозится взять академ. Еле-еле вдвоем с Ритой ее успокоили. Ритка поклялась, что будет со мной нянчиться двадцать четыре на семь, переедет ко мне, если надо, и пылинки сдувать будет. Вроде убедили.

Телефон на тумбочке замолкает, чтобы через секунду зажужжать по новой.

Нервы не выдерживают. Я резким движением отбрасываю подушку, хватаю трубку и, даже не глядя на экран, рявкаю:

— Игорь, хватит мне названивать! И без тебя тошно!

На том конце повисает короткая пауза. А затем раздается тихий, до боли знакомый голос:

— Карочка…

Меня словно током бьет. Я мгновенно подскакиваю на кровати, забыв про тошноту и слабость. Сердце ухает куда-то в пятки.

— Это я, мама Вити, — мягко уточняет женщина на том конце провода.

— Да… я вас узнала, — выдыхаю я, чувствуя, как начинают дрожать пальцы.

— Карочка, как ты?

— Да хорошо, — вру на автомате, судорожно пытаясь собрать мысли в кучу. — Вы как?

— Да как-то не очень, — тяжело вздыхает Вера. — Ты извини меня, пожалуйста, за навязчивость, но я спать не могу. Карин… какой срок у тебя?

Я замолкаю. В горле встает плотный, колючий ком. Я не понимаю, как врать этой женщине. Она была ко мне так добра, так искренна. Да и не хочу я ей врать. Хватит с меня этой грязи.

— Такой, когда всё вокруг бесит и постоянно тошнит, — наконец выдавливаю я, пытаясь свести всё к горькой шутке.

Вера на том конце тихо, нервно смеется.

— А если в цифрах? — настаивает она, и в ее голосе слышится отчаянная мольба. — Ну не верю я, что ты могла вот так вот сына моего предать.

Меня прорывает. Горький, надломленный смешок сам вырывается из груди.

— Это он вам так сказал? — спрашиваю я, чувствуя, как от обиды начинают гореть глаза. — Что я такая дрянь, из койки в койку прыгаю? Очень по-мужски.

— Нет, Карин, он не говорил такого, — тут же горячо перебивает Вера. — Мы насели на него, давили всей семьей. А он со злости бросил, что ты к мужу вернулась и ребенка от него ждешь.

Я прикрываю глаза, стискивая телефон так, что пластик хрустит. Ребенка от мужа. Конечно. Ему так проще.

— Детей, — тихо, но твердо говорю я в трубку.

— Что?

— Я жду детей. Их двое Вера.

На том конце повисает звенящая, оглушительная тишина. А затем я слышу, как Вера судорожно втягивает воздух и громко, не сдерживаясь, всхлипывает.