Он не отрывает от меня пронзительного взгляда еще пару секунд, а затем медленно переводит его на Соньку.

— Ты не говорила, что мама болела.

Я задыхаюсь.

Буквально давлюсь воздухом, чувствуя, как глаза лезут на лоб от осознания услышанного.

— Вы общались⁈

Но Сонька мастерски меня игнорирует. Ни один мускул не дрогнул на ее лице.

— Мы так и будем тут стоять или поедем? — как ни в чем не бывало спрашивает она.

Виктор коротко кивает. Молча сгребает в свои огромные ладони ручки обоих наших чемоданов, разворачивается и уверенным, широким шагом направляется к выходу. Толпа перед ним словно сама расступается.

Нам не остается ничего другого, кроме как пойти за ним.

Я пристраиваюсь рядом с дочерью, хватаю ее за локоть и шиплю сквозь зубы, стараясь, чтобы мой голос потонул в шуме аэропорта и не долетел до спины идущего впереди мужчины:

— Зачем ты так?

Она не сбавляет шага, смотрит прямо перед собой, но отвечает.

— Потому что я люблю тебя. И видеть не могу, как ты страдаешь.

— Я не…

Сонька резко останавливается, поворачивается ко мне.

— Я уже не ребенок, мам. И я вижу, что ты делаешь. Ты не любишь отца, а он… — она запинается — Пиявка.

— Соня!

— Нет, мам. Это так. Раньше я бы была очень рада, если бы вы сошлись, но сейчас… Боже, мам! Ты и в зале суетишься, и у него в офисе! Ты опять всё на себе тянешь. А он только приносит эти свои долбаные отчеты, и приносит, а ты до утра сидишь, разбираешь их, чтобы у него всё хорошо было. Убиваешься ради него. А он даже «спасибо» не говорит!

— Твой отец…

— Да-да, хороший человек, — горько и саркастично перебивает Сонька, закатывая глаза. — И я его люблю. Но ты думаешь, я не знаю, как о Вите отзываются отец и бабушка? Я всё слышу, мам. И знаю, что это неправда. Он мне нравится. А ты… не знаю, просто пока вы «дружили», ты была счастливой. А когда он уехал, ты развалилась.

Я замираю, снова забыв, как дышать, и со страхом кошусь в сторону выхода, где нас ждет Виктор.

— Он знает? — едва слышно, одними губами выдыхаю я.

Сердце обрывается куда-то в желудок.

Сонька уверенно и отрицательно качает головой.

— Это ваши дела, и лезть туда я не буду. Но, мам… пока мы будем здесь, поговорите. Даже если ничего не получится, хотя бы ты будешь спокойна и начнешь жить дальше.

Я смотрю на нее во все глаза. На эту высокую, красивую девушку перед собой, которая каким-то немыслимым образом оказалась мудрее меня. Которая весь этот год всё видела, всё понимала и молча переживала за меня, пока я думала, что успешно играю роль «сильной женщины».

Горячий комок снова подступает к горлу.

— И когда только ты стала такой взрослой?

Сонька пожимает одним плечом. И вдруг ее серьезное, сосредоточенное лицо светлеет, губы растягиваются в легкой, лукавой улыбке.

— Вся в мать.

Мы подъезжаем к какому-то элитному жилому комплексу: закрытая территория, идеальные газоны, много стекла, бетона и строгой, дорогой геометрии.

Всю дорогу из аэропорта я сидела на заднем сиденье его внедорожника, чувствуя себя абсолютно лишней на этом празднике жизни.

Сонька, разумеется, оккупировала переднее пассажирское.

Всю поездку они с Виктором оживленно обсуждали какие-то музыкальные треки, потом он включил свой плейлист, и дочь, едва не пища от восторга, расхваливала его вкус.

А я сидела сзади, смотрела в тонированное окно и пыталась переварить новость, которой собственная дочь ошарашила меня еще на подъезде к городу. Оказалось, что ни в какой отель мы не едем. В тот самый отель, который она должна была забронировать и на который я лично перевела ей деньги на карту.

Машина плавно ныряет на подземный паркинг. Мы поднимаемся на лифте — бесшумной скоростной капсуле. Цифры на табло мелькают, пока не останавливаются, прямо как в той песне, на двадцать седьмом этаже.

Баженов достает ключи, проворачивает замок и распахивает тяжелую, бронированную дверь.