— Я думал, что так и закончу свои дни, — сказал он тихо. — В пустоте, между звезд. А потом мы столкнулись, догнали «Шамрай». А там ты, такая испуганная и очаровательная, такая живая и… вкусная. И кстати, — он попытался шутливо добавить, — ты заметила, я стал выглядеть лучше?

— Конечно, мой адмирал, — по-доброму посмеялась над Гроссом.

Я заметила. И не только я. Напряжение, вечная тень в уголках рта, легкая сутулость — все это ушло. Кожа Ильхома светилась здоровым жемчужным блеском, феерии пульсировали ровным, уверенным светом. Гросс казался… моложе. Наполненным. Живым.

— Это ты, Юля, — сказал Эрик как-то мимоходом, глядя на анализы мужа. — Стабильный, регулярный, здоровый энергообмен. Для него это как глоток чистой воды после жизни в соленой пустыне.

Кстати, Гросс показал мне их сеть — «Единение». Это была гигантская, многослойная платформа. Нечто среднее между корпоративным интранетом, государственным порталом услуг и… очень скучным, регламентированным форумом. Были каналы новостей (сухие сводки о добыче руды и успехах науки), торговые площадки, доски объявлений о работе, образовательные курсы. Но не было личных блогов. Не было жизни. Не было места для мнения, творчества, личных интересов. Вся информация была функциональной, но обезличенной.

И я загорелась. Идея, которая зрела во мне с момента, как Гросс обмолвился о сети, оформилась в четкий план.

— Блог, — сказала я Ильхому однажды вечером. — Я хочу вести блог. Рассказывать. О себе. О Земле. О жизни здесь, на корабле. Просто… говорить.

— Это… беспрецедентно, Юля, — Иль замер и его лицо стало серьезным. — Рискованно.

— Но возможно? Нет запрета законодательного?

— … — Ильхом долго смотрел на меня, а потом медленно кивнул. — Технически — да. У тебя есть статус, гражданство. Ты можешь создать канал. Но… что ты будешь говорить?

— Правду, — ответила я просто. — Свой взгляд. Если я должна жить здесь, я хочу говорить. Иначе я снова умру, просто медленно.

Ильхом не отказал. Он взял мою руку и сжал. Это была его поддержка. Но вместе с ней пришел новый, глубоко запрятанный страх.

Я видела, как он напрягается, когда на меня слишком пристально смотрит кто-то из новых членов экипажа, сменившихся на последнем посту. Как его челюсть сжимается, когда кто-то обращается ко мне с излишним, как ему кажется, интересом. Ильхом старался не показывать, но я чувствовала.

Каждый раз после просмотра очередной пачки анкет, после того как я давала согласие, закидывая анкету «на рассмотрение» под очередным красивым, успешным лицом, Гросс уходил в себя. Молчал. Смотрел в стену.

Я понимала его. Понимала так хорошо, что от этой понимающей боли сжималось сердце. Я чувствовала себя не лучше — как предательница, составляющая список любовников, пока настоящий любимый сидит рядом.

Чем ближе мы подлетали к Елимасу, тем напряженнее становился воздух на корабле и тем чаще сжимался холодный комок у меня под ребрами. Я освоилась на «Араке», завела несколько поверхностных, но теплых знакомств, отобрала еще пять кандидатов (теперь их было семь). Даже получила робкое, записанное на планшет предложение от молодого Хатуса.

— Я знаю, я не в списках Совета, — написал он. — И я небогат. Но я буду верным и сильным. Подумай, пожалуйста.

Я отказала Хатусу. Он мне нравился как друг, смелый и добрый парень, но не как мужчина. Не было той искры. Мы поговорили, и он, покраснев, кивнул: «Тогда давайте дружить. Я буду на Елимасе, если нужна будет помощь». Его слова стали маленьким островком тепла в нарастающем океане тревоги.

А тревога копилась, поднимаясь к горлу, душила.

Я боялась. Боялась нового мира, новых правил, чужих глаз. Боялась того, что наша с Ильхомом хрупкая, такая новая идиллия разобьется о гранит имперских законов.

И когда до выхода на орбиту Елимаса оставались считанные часы, я не выдержала. Сидя в нашей каюте, глядя на мерцающую голограмму приближающейся планеты на экране комма, я расплакалась. Тихо, бессильно, от страха и тоски по уже обжитому, ставшему почти родным, корабельному миру.

Гросс нашел меня такой. Он не сказал ни слова, просто сел рядом, обнял и прижал к себе, позволяя мне выплакаться на его плече. Позже пришел Эрик, хмурый и озабоченный, с каким-то успокоительным спреем. Оба кхарца твердили одно и то же, как мантру — все будет хорошо, мало что изменится.

Но я-то знала, чувствовала! Я знала правду, которую они, может быть, боялись произнести вслух.

Впереди нас с Гроссом ждали не просто новые условия. Впереди было испытание на прочность. И начало нового, куда более трудного пути к той самой жизни, о которой мы осмелились помечтать здесь, среди звезд. Только начало пути, где каждый шаг придется отвоевывать.