Они тут же пришли в движение и принялись бойко сшивать гусиные перья. Вскоре у меня на столе лежал прекрасный веер, ничуть не уступающий в изяществе любому другому вееру высокопоставленной особы. Подопечная должна оценить мои старания и во время сегодняшнего обучения танцам прикладывать больше усердия, чем обыкновенно. Но день пошёл не по плану.

Если бы мне сказали, что самый страшный бой произойдет нигде не будь, а за чайным столом в моей же парикмахерской, я бы, наверное, расхохоталась. Нет, я бы точно расхохоталась. А зря.

Они вошли без стука, я даже не ожидала их здесь увидеть. Словно два высокопочтенных вельможи в этом храме бедности.

— Доченька, здравствуй, — голос матери прозвучал, как скрип несмазанной дверцы. — Мы в городе проездом. У отца дела в Магистрате. Решили навестить тебя.

Отец молча подал мне руку для поцелуя. Я поднесла к его холодным, пахнущим перстнем и дорогой кожей пальцам свои, пропахшие зельями и свободой. Ритуал был соблюден. Незримая война объявлена.

Они уселись на чахлый диванчик, заняв его целиком, не оставив места ни для воздуха, ни для иных мнений. Моя скромная парикмахерская вдруг съежилась, стала конурой. Барихан, почуяв ледяную бурю, с позором ретировался под печку, симулируя острую необходимость перебрать банки с пиявками.

— Мы слышали, что ты бросила учебу — начала мать, окидывая взглядом мои полки с травами, словно это были улики, — и что ты всё ещё… занимаешься этим. Ещё и без толку. Позоришь наше имя!

«Это» висело в воздухе, густое и презрительное. «Это» означало – стригу, варю зелья, дышу. Живу. И даром.

— Парикмахерским ремеслом? — уточнила я с сладкой ядовитостью. — Да, матушка. Оно, в отличие от рентов с фамильных земель, не кончается.

Отец изрёк первое предложение за вечер:

—Ремесло. Ремесло – для ремесленников. Ты не из бедных, Кальвария, а из знатного из рода. Твоё место в свете, а не в… в этой лавке.

Он произнёс «лавка» так, будто это было нечто среднее между прокажённой и общественным сортиром.

— В свете, где обсуждают последний фасон кринолина и злословят о ближнем? — я налила чай в три чашки. Ритуал. Всегда ритуал. — Благодарю, покорно отказываюсь. Мне здесь хорошо. Пахнет жизнью, а не нафталином.

— Ты нарочно выбираешь самые вульгарные слова! — всплеснула руками мать. — Мы дали тебе всё! Блестящее образование, магию крови, положение…

— Вы дали мне клетку, — перебила я, и тишина после этих слов стала гулкой, как перед грозой. — Позолоченную, с гербом на дверце, но клетку. Вы хотели, чтобы я пела ваши песни и щёлкала вашим золотым замком. А я… сломала прутья и улетела. От вашего гнета – я наконец то свободна!

— И что же твоя свобода? — в голосе отца прозвучала холодная сталь. — Пахнущий псиной подмастерье, горшок с вонючими травами да вечная борьба за медяки? Это твой идеал?

Я посмотрела на него — этого почти вельможу с лицом, высеченным из льда, человека, чья магия ограничивалась умением подписывать бумаги и поддерживать фамильную ауру неизменности.

— Мой идеал, батюшка, — сказала я тихо, — в том, чтобы мои руки пахли не перчатками, а делом. Чтобы моя магия лечила головную боль трактирщицы, а не поддерживала завитки на фамильном гербе. Вы называете это вульгарным? Я называю это честным.

— Честность! — фыркнула мать. — Модное словечко для тех, у кого нет ни рода, ни племени.

Тут вошла Марта. Специально. Я знала по её лицу – она подслушивала у двери и, не выдержав, решила вступить в бой. На её голове красовалась заколка в виде летучей мыши сомнительной породы, работа её же рук.

— А я вот считаю, — возвестила она, с порода вставая в позу, — что Кальвария хоть и не очень умная, да и собой не очень, да и работать не приучена…

— Заткнуться бы тебе Марта, — прошипела я.

А подопечная продолжила и весьма меня удивила:

— Но она справляется со своим ремеслом. Она может из бороды гнома локоны единорога сотворить! А вы… вы просто пни лесные, поросшие мхом, две гнилые коряги, скрипучие…

— Замолчи! — не выдержала я.

Воздух в комнате застыл, словно превратился в стекло. Лицо матери побелело, как мел. Отец медленно поднялся.

— Вот оно, твоё новое общество, — произнёс он, и каждый звук был отточен, как клинок. — Безродная выскочка с дурными манерами. Позор. Она хоть в курсе что в Королевстве магия запрещена? Не ровен час и бросят в темницу.

Я встала между ними. Между своим прошлым и своим настоящим. Между долгом, который я ненавидела, и свободой, которую они презирали.

— Марта — моя ученица, — сказала я, и мой голос впервые за вечер не дрогнул. — И моя подопечная. Она имеет право говорить в этом доме то, что думает. В отличие от многих, её слова идут от сердца, а не из учебника светских приличий.

— Ученица, — с нескрываемым отвращением повторила мать. — Обучаться парикмахерскому искусству. Вишнёвые пироги вислоухой троллихи, до чего же ты пала!