— Нет. Море звало. Но я впервые поняла, что пение – не зов, а клетка. Я больше не хотела быть голосом для чужих.

Я опустила ножницы, прислушиваясь к её словам. В них была та редкая тишина, что приходит после великой боли – не пустота, а покой. То самое вдохновение, чтобы творить. Для себя…

— Теперь я перевожу письма, — продолжала она. — Люди приносят слова, и я слышу в них тишину. У каждого письма есть паузы, дыхание, которое не записано. Иногда кажется, что я всё ещё пою, только без звука.

Барихан потянулся, зевнул.

— И чего ж твоя сюда понадобиться, певица?

— Хотела проверить, осталась ли я. — Она посмотрела в зеркало. — Или только отголосок.

Мы молчали, опять. За окном дождь усилился. На стекле возникли тонкие полосы, как следы слёз.

— Знаете, — сказала она, — иногда мне снится, что я снова в воде. Но там нет песка, нет солнца. Только голоса. Все поют мой старый напев, и я пытаюсь вспомнить слова, но не могу. Тогда я понимаю: забвение - это милость Господня.

Она встала. Я заметила, что следы её босых ног на полу оставляют тонкую влагу – будто не совсем суша отпустила её.

— Куда теперь? — спросила я.

— Не знаю, — сказала она. — Может, к реке. Может, в архив – там тепло. А может, просто пойду слушать дождь. Он хоть не требует слов.

Она накинула пальто, повернулась к зеркалу. Оттуда на нас глядела та же девушка – только в глазах теперь плескался покой, а не тоска.

— Кальвария, — сказала она, — спасибо, что не закрываете дверь во время дождя.

— Если закрыть, то Темноград захлебнётся, — ответила я.

Она улыбнулась, положила на стол три медяка и пошла к выходу. Колокольчик звякнул – тихо, почти жалобно. Запах соли остался висеть в воздухе, смешавшись с ароматом трав. Барихан вздохнул.

— Жалко сестра ее. Несчастный она. Уйть, не простившись по-человечески.

— Она и не человек, — сказала я. — Но и не море. Что-то между.

Мы ещё долго молчали. Зеркало постепенно темнело, как поверхность глубины. Я подошла ближе – и на миг показалось, что там, под мутной гладью, проплывает силуэт. Русалочка, но с короткими волосами. Улыбается, не говоря ни слова.

И когда отражение окончательно исчезло, в парикмахерской остался только лёгкий запах соли и тихое шуршание Барихана под полом.

— Кальвария, — пробормотал он, засыпая, — может, и мы когда-то были сказкой?

— Может, — ответила я. — Только кто теперь это вспомнит.

Тишина, оставшаяся после русалки, была особой породы - густой, солёной, звенящей отсутствием песни. Мы с Бариханом молча прибрали состриженные пряди, которые всё ещё пахли глубинным холодом и тоской.

— Сестра, — нарушил молчание домовой, сгребая волосы в угол, — от волос Русалка даже мышь мокрые становятся. Смотри-ка.

Я взглянула и вправду, пара мышей, пробегавших по полу, оставляла за собой влажные следы.

— Ничего, высохнут, — отмахнулась я, но на душе было неспокойно. Эта тихая печаль, которую принесла русалка, была похожа на предгрозовое затишье.

Дождь за окном стих, и город будто выдохнул. Будто и не было дождя вовсе. Парикмахерская снова заснула - до следующего клиента, а точнее до Марты.

Подопечная вломилась-таки в избу с кряхтением, таща за собой два здоровенных тюка.

— Это всё инструменты кузнечные? — обрадовалась я.

— Мои пожитки, — мотнула головой Марта. — Я теперича тут навсегда, то есть пока во дворец к принцу не перееду.

Наш дымоход был полон сажи и нагара, что мешало свободному прохождению дыма наружу. Надо было его прочистить, можно было бы, конечно, заворожить метлу и тряпку, но этот инквизитор. Нет, мании преследования у меня никогда не было, ну во всяком случае до сегодня, прямо так и кажется, что пугающий падре затаился где-то поблизости и дышит в затылок.

— Барихан! — окликнула я домового, усердно перебирающего чётки. — Ты бы что ль трубу почистил, смотри – в саже вся.

Пучеглазик взглянул на меня своими крупными лупариками, моргнул и молча указал на Марту, раскладывающей на печке своё шмотьё.

— Марта, помоги Барихану трубу почистить! — распорядилась я.

На что на меня вопросительно уставились оба.

— Марта – крепкий женщина. Один управится, — отрезал суседко.

— А чего это я? — возмутилась подопечная. — Вон домовой на что имеется, пущай трубы чистит. Да и вообще, раз ты фея чего магию не используешь?

На последнее её замечание домовой одобрительно крякнул и вопрос в его глазах сделался ещё более выразительным. Так чего-чего, а магию сейчас применять опасно.

— По черно-белой причине, которая затаилась под окно и машет ручкой Марте, — хмыкнула я и демонстративно вскинула голову.