— Уделите ещё минуту, барышня Стригол, — остановил меня виконт и протянул дощечку с нацарапанной на ней картиной, — не откажите принять безделицу и пусть она напоминает о встрече в лесу с художником и немного поэтом.

— благодарю, ваша милость.

Я приняла дощечку. На ней была изображена я, собирающая ромашки. Мило. Ещё никто не рисовал меня.

Я вернулась в избу в задумчивости. Размышляла не только о странном виконте, но и обо всём остальном – об эльфах, об инквизиторе, о волке, о русалочке. Хм, постигни я все тайные знания Академии, быть может, могла бы… Могла бы…

— У меня нет туфель! — напомнила о себе Марта.

— Да-да, я помню, — махнула рукой, с мысли сбила.

Пора варить цезарские мухоморы и нести трактирщику.

Помешивать мне помогали и Барихан и Марта, последняя даже подпевать пыталась, но домовой сделал ей знак молчать. Спасибо ему, горчинка в зелье ни к чему.

— Это ты накарябала? — спросила подопечная, обнаружив подарок виконта.

Я продолжала петь и мешать, отвлекаться было нельзя. А Марту потянула на монолог.

— Накорябано-то неплохо, можно определить что берёзы, что женщина, даже ромашки узнала. Но вот странная какая-то это женщина. Блаженная, видно, в лесу ромашки собирать. Да, и вид у неё как у дурёхи из села.

Я пела и помешивала, силясь пропускать мимо ушей бурчание подопечной, а она не унималась, даже Барихана привлекла.

— Э, домовой, глянь на дощечку, блаженная ромашки в лесу собирает.

Домовой приблизился, взглянул на дощечку, потом на меня, потом снова на дощечку.

— Так это ж Кальва, фей наш, сама своя изобразить.

Марта посмотрела на меня, поющую с грозным взглядом, потом на дощечку, потом – снова на меня.

— И правда, — согласилась она, — блаженная – это Кальвария.

К трактирщику подошла с утречка. Никого у него, у собаки, не было, но добрый час заставил прождать себя у порога. А когда пустил демонстративно поковырялся в носу, обтёр о фартук и заявил, что пойло моё более брать не станет, плохо раскупается и дурно пахнет, так что могу идти восвояси.

— Да как же милейший… — только и успела произнести я, как трактирщик снова демонстративно поковырялся в носу, обтёр о фартук и перстом указал на дверь.

Сияна! Вт ведь, единственную крамольную вещь, что ей сообщила и то обернула против меня. Поганки с полянки, что ж делать-то?

[1] Характеристика, эпитет

[2] Признак, связанный с пресуппозицией

[3] Рифмы

Дождь моросил с утра. Тёплый, вязкий, будто кто-то сверху аккуратно выливал из чайника старую воду. Темноград – город терпеливых мокрых крыш и заплутавших фонарей. А у нас в парикмахерской опять текло по стене – прямо за зеркалом, где когда-то проступало лицо одной очень несчастной женщины.

— Барихан, ты бы, что ли, тряпку подложил, — сказала я, протянув руку к куску материи, — не могу ж оставить зачарование надолго, опасно это. ИРЫС-БАК-ИРЫС!

— Моя подложить бы… коли б рука быть свободны! — буркнул домовой из-под печки. — Остатки твоя зелья невидимость само на пол упасть и растечься. Теперича пахнуть, яки у ведьма под мышкой.

— Так и должно пахнуть. Зелье невидимости отвратное. И это, как так: оно само упало?

— Свалиться, паразит. Само, — вытаращился на меня домовой, инстинктивно поправляя папаху.

Пучеглазик. Я рассмеялась. Смеяться в Темнограде – дело редкое, но иногда можно. Марта оторвалась от обнимания со шторами, подошла к нам и тоже расхохотаться.

Я внимательно посмотрела на неё, но уточнять причину её смеха не стала, только заметила:

— Приличные девушки не хохочут во всё горло, они сдержанно хихикают, прикрывая рот веером.

— Так наколдуй веер, — заявила подопечная.

— Тише, не надо вслух произносить такие слова. За нами следят. К тому же вещи мы наколдовывать не умеем. Только там призвать или очаровать…

Только Марта начала спорить, приводя доводы, основывающиеся на квазиреальных историях, рассказываемых ей на ночь, как дверь парикмахерской зазвенела. Тихо так, будто бы вошёл вовсе и не человек, а воспоминание.

Женщина. Вся какая-то выцветшая, но не старуха. Лет тридцать, не больше, только взгляд как у тех, кто спал слишком долго и никак не может окончательно проснуться. Молчит. Снимает мокрый плащ, вешает рядом с чужими судьбами, и садится в кресло.

— Пришли к нам по снам? — спросила я, шутя.

Она чуть улыбнулась.

— По усталости.

— Люди спят по усталости, а не шастают в цирюльню, — вставила «тактичная» подопечная.

— Марта, полезай на печку, — махнула я ей рукой.

Та с недовольным видом, окатив гостью подозрительным взглядом, послушалась.