— Она море оставить, сестра. А нам отступать некуда. Дом – наша крепость. Будь сильный, глупый фей, стоять до конец.

— Или наша ловушка, — прошептала я в ответ.

До конец? До чей конец? И только храп Марты меня успокаивал.

И в этот самый момент, словно в подтверждение моих самых страшных предчувствий, снаружи, прямо у самой двери, раздался чей-то тяжёлый, уверенный шаг. Не суетливый, как у клиентов, и не крадущийся, как у шпиона. А твёрдый, мерный, неумолимый. И затем три громких, отчеканенных удара в дверь, от которых содрогнулось всё здание.

— Эй! — донеслось с печки.

Успокаивающий меня храп Марты оборвался.

Мы с Бариханом замерли, глядя на дверную ручку, которая медленно, со скрипом, начала поворачиваться.

Три громких удара в дверь повисли в воздухе, а ручка продолжила свой медленный, зловещий поворот. Сердце упало куда-то в сапоги, а пальцы инстинктивно сжали пару магических ножниц. Барихан издал шипящий звук и растворился в тени за печкой, оставив в воздухе лишь лёгкий запах палёной шерсти.

Но дверь открылась не для инквизитора. В проёме, заливаемый потоками внезапно хлынувшего дождя, стояло Оно.

Высокое, больше двух метров, с плечами, которые с трудом помещались в дверном проёме. Его фигура была смутно человеческой, но облик – нет. Шерсть, когда-то, должно быть, густая и благородная, теперь висела клочьями, свалянная, местами прореженная до серой кожи. Рога, один из которых был обломан, торчали под нелепым углом. Но самое пугающее были не рога и не клыки, а глаза. Глубоко посаженные, они не горели звериным огнём, не светились магией. Они были абсолютно пусты. Как два высохших колодца.

Он не рычал. Он просто стоял, и с его намокшей шкуры на пол стекали мутные капли. В одной из его лап – если это можно было назвать лапой – он сжимал голую, мёртвую ветку. Ни листа, ни намёка на почку. Просто палка.

— Можно? — его голос был низким, хриплым, но тихим. В нём не было ни угрозы, ни просьбы. Просто констатация.

Я молча отступила, пропуская его внутрь. Он вошёл, и его тяжёлая поступь заставила задрожать половицы. Он остановился посреди комнаты, оставляя на чистом полу лужицы и комки грязи.

Марта же проявила небывалую прыть, соскочила с печи, ухватила рогач и направила на чудовище. Молодец деваха, дозорный прям. но в этот раз не было необходимости тыкать кого-то ухватом.

— Марта, это посетитель, — примиряюще заметила я. — Ступай-ка наверх, примерь мои платья.

Деваха с минуту сомневалась, но желание сделать то, что она так долго порывалась пересилило. Она поднялась наверх, а я повернулась к странному посетителю.

— Я... — он запнулся, провожая взглядом Марту, будто подбирая слова, давно вышедшие из употребления. — Мне нужно подстричь шерсть. Она цепляется за ночь. Мешает.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Это было не Чудовище из сказки, что рычало и требовало любви. Это была тень от того Чудовища. Его оболочка.

Он медленно подошёл к парикмахерскому креслу, которое скрипнуло под его весом тревожно, и опустился в него. Он поставил свою голую ветку на подлокотник, как кто—то ставит драгоценный трофей.

— Приступайте, — сказал он, уставившись пустым взглядом в стену перед собой.

Я взяла самые большие ножницы и расчёску. Стричь придётся снова самой, без чар, чтобы магия феи сработает по-другому. Подойдя ближе, я почувствовала запах – не звериный, не агрессивный. Запах пыли, старой шерсти и чего-то кислого, как увядшие цветы.

— Вы... давно в таком состоянии? — осторожно спросила я, начиная расчёсывать свалявшийся ком на его плече.

— Состоянии? — он будто задумался. — Я не в состоянии. Я... в отсутствии. Её нет. И заклятье кончилось. Но обратного пути нет. Оно требовало любви. Любви нет. Оно ушло. А я... остался.

Его слова, казалось, давались ему с трудом. Словно на душе скопился «осадок, даже сгусток» той прожитой боли.

— Роза засохла давно, — продолжил он, глядя на свою ветку. — Последний лепесток осыпался. А я... я не смог осыпаться вместе с ним. Я не Чудовище. Я даже не Принц. Я – ничто. Просто форма, которая забыла, как ей быть.

Я работала молча, срезая клочья грязной шерсти. Под ней открывалась серая, нездоровая кожа. Ни силы, ни мощи. Только дряблость и пустота.

— Она ушла, — прошептал он, и в его голосе впервые прорвалось что-то живое — бездонная, всепоглощающая тоска. — Она сказала, что любит. И ушла. Не потому, что заклятье её. Она просто... перестала. А заклятье требовало вечности. Оно не рассчитало, что вечность может закончиться.

Барихан, не выдержав, высунул нос из-за печки.

—Так и есть, брат, — пробормотал он. — Любовь – она как домовой. Если не кормить, не ухаживать – уходит. И остаётся только скрип половиц да пыль.

Чудовище – нет, бывшее чудовище, медленно повернуло к нему голову.

— А что остаётся, когда уходит заклятье?