Все же я верно решил вернуться сюда, увидеться и поговорить. Как на исповеди очистил душу и получил (тут же получил!) не только прощение для себя, но и для нее.

— Леш, я такая дура, — хмыкает она.

Пожимаю плечами.

— Это не мой дом.

— Ничего не понимаю. Ты тут прописана, я же сам видел твои документы, когда ты упала мне под ноги.

Она ерошится, понятное дело – кому приятно вспоминать о плохом, о болезни?

Тася вытирает руками лицо, запрокидывает голову, зло посмеивается, явно над собой.

— Я такая ду-у-ура, — гундит она. — Это же уже не мой дом.

— Слушай, я привез тебя сюда, чтобы ты забрала документы, вещи, которые тебе понадобятся. Картинки свои, не знаю…акварельные… Думал передать ключ помощнику, пригласить клининговую компанию, чтобы навели порядок. Квартира как была, так и останется твоей, понимаю, что тебе будет комфортнее, если за плечами у тебя всегда будет что-то свое, личное…

Подбираю слова, чтобы нащупать, понять причины истерики.

— Ты не понимаешь, — она, вроде бы успокоившись, берет себя в руки. — Это не моя квартира больше. Лиза переписала документы на себя, теперь она – владелица моей жилплощади.

Это мы еще посмотрим.

Кто там такая Лиза-подлиза, что решила обидеть мою женщину?

— Выходи.

Она выглядывает из двери и смотрит наверх, видимо, в окна. Уже светает, и практически нигде в доме свет не горит. В ее окнах и подавно.

— Пока поднимаемся, все и расскажешь. Кто там такой ушлый, что меньше, чем за неделю квартиру приватизировал?

— Это моя подруга…бывшая, — поясняет Тася. Мы выбираемся из машины и медленно подходим к подъезду пятиэтажки. — Она с братишкой жили у меня, потому что здесь рядом хорошая школа. Сначала я прописала его, чтобы он смог учиться здесь, потом ее. А перед отъездом к тебе… она принесла документы, и я их подписала.

Мы входим в подъезд, медленно поднимаемся по ступенькам. Кое-где на этаже свет на горит, и в такие минуты, я, поднимаясь за ее спиной, хочу прижать девушку к себе, обнять и поцеловать. Так, чтобы она забыла обо всем. Обо всех горестях и печалях, которые успели свалиться на ее голову, на ее маленькую душу.

Потому что я могу оградить ее от всего, что может принести вред.

В моих силах сделать все.

Что такое квартира? Ерунда. У меня достаточно имущества, я подарю ей полгорода, если захочет.

Что такое деньги? Тлен. Я дам ей карту, с помощью которой она будет себя чувствовать настоящей владычицей мира.

Все это ерунда. Лишь одно имеет значение – мое зудящее, непроходящее чувство, что я должен сделать эту женщину своей и навсегда.

— Так и получилось, что квартира теперь принадлежит ей. Она даже выгнала нас с Лешкой, когда мы вернулись…Даже не знаю – есть ли сейчас там мои вещи, или нет…

И вдруг она замирает. Застывает впереди меня, и я практически упираюсь в спину.

Голос ломается, будто привидение увидела:

— Игорь? Жук?

— Что, Таська, снова не дождалась меня? — он дергает подбородком вперед, будто показывая на Алексея, и мне хочется заслонить мужчину своей грудью, потому что вдруг со всей ясностью понимаю, вспоминаю рассказ Грецких о том, как долго он восстанавливался, приходил в себя после такой вот встречи.

Сейчас в подъезде еще сумрачно, но уже все видно. И я вижу половину лица Жука – все остальное закрыла тень.

Он стал шире. И больше. И страшнее.

Голова-  лысая. Совсем.

Нос явно сломан, он какой-то неправильной формы, и даже мне это видно невооруженным взглядом.

В плечах Жук стал настолько широким, что, боюсь, он даже в двери моей квартирки не вошел бы.

Но самое страшное, ужасное, - это его свирепый взгляд из-под бровей.

Он сканирует мое тело, смотрит на меня упрямо, зло, колко.

Он делает рукой движение, легкое, выводя плечо из-за спины, и в свете неровного освещения лампочки этажом ниже я вижу, как блестит то, что он держит в руках.

Это заточка или нож.

У меня все переворачивается внутри.

Сердце сжимается невероятной, сильной тоской, страхом. Животным, проникающим во все.

— Тась, ну что ты встала-то, — мягко подталкивает меня сзади Алексей, и я резко разворачиваюсь, пользуясь тем, что шла по лестнице впереди. Кладу ему руки на плечи, толкаю вниз, шепчу резко, быстро, сообщая таким образом о том, чтобы он уходил, бежал, скорее убирался из этого чёртового подъезда, куда пришел настоящий больной хищник, усталый психопат.

Сейчас он легко порежет его на куски, и будет потом смаковать делали, чувствуя себя правым.

— Лешечка, милый, родной…

Но Алексей делает как обычно. Так, как считает нужным.

Он легко приподнимает меня, переставляет со ступеньки вбок, проходит вперед, и я оказываюсь у него за спиной.

— А, знакомые все лица, — щурится он на Жука.