Однако благодаря этому обстоятельству сознание мое, раздраженное внешним неудобством, дало о себе знать.

— Петр Борисович! Пришел в себя! — услышал я голос рядом. С трудом повернул голову.

— Пить, — простонал скорее сердцем, чем ртом. Из нутра прорвался только какой-то шепот, больше похожий на мявканье кошки.

— Так вам нельзя еще, пить-то, — незнакомый женский голос, несмотря на заботу, все равно был отстраненным и не очень успокаивающим.

Однако она достала платок и смочила мои сухие губы. Дышать стало как будто легче, и по тому, как она медленно очерчивала влажной тканью мои губы, я почувствовал, что в моем носу были какие-то трубки.

Через несколько минут, когда глаза с трудом, но сфокусировались, я понял, что трубки были везде, они будто опутывали мощной паутиной все мое тело.

Но не это было самым страшным.

Ни руки, ни ноги не двигались.

Я попробовал пошевелить пальцами левой руки, но не ощутил ничего, даже озноба, который бывает, когда отлежишь руку, которая долго находится без движения.

Движение ногой тоже не дало никакого импульса.

Меня охватила паника.

Я понял, внезапно понял, что со мной произошло.

Картинки недавнего прошлого – как меня колотит оголтелая, злая орда переростков, которая в любом случае возьмет количеством, и которой, как цунами, невозможно противостоять, - захлестнули мое сознание.

Стало трудно дышать, от перенапряжения я начал задыхаться.

— Скорее, скорее, — услышал краем сознания и после – пустота.

— Успокоительное начнет действие почти сразу, его организм должен немного восстановиться, прежде чем сознание поймет, что случилось, — сказал мужской уверенный голос, и мне хотелось закричать ему, приказать, чтобы он перестал травить меня лекарствами и гадостью, потому что мне нужно знать прямо сейчас, что случилось, что со мной произошло.

Это покажется странным, но там, в космосе бессознания, я вспоминал всю свою жизнь. Будто смотрел на себя со стороны и осознавал, что не все, что я делал было верным.

Да, поступки и выбор в любом случае правильный, ведь человек, как бы ни поступал, всегда будет прав. Ведь это черта выбора.

Но теперь я понял, что жизнь моя была пуста и неестественна.

Я слишком разменивался на свое окружение, на какие-то минутные удовольствия.

Но какого-то ядра, центра притяжения, все равно не имел.

Может быть, потому я и провалялся в бессознанке так долго, что некому и нечему было вытащить меня из этого сумеречного мира снов и каких-то жутких и загадочных грез?

* * *

Первое время меня жутко раздражали завтраки. Я все время был голоден. Челюсть была повреждена, на зубах стояли шины, которые все обещали убрать, но казалось, что специально оттягивают этот момент, чтобы я как можно дольше не мог нормально говорить, питаться, функционировать.

Я был готов душу продать за жаренный стейк, за шашлык на гриле, мне казалось, что я готов пережевать сырое мясо.

И всю эту злость от того, что не могу получить желаемого, я направил на поиски этих придурков, повинных в моем состоянии.

Полиция сразу явилась, как только смог внятно произнести свое имя, и я дал показания, конечно.

Жука этого сразу же нашли. Оказалось, что Жук – это не кличка, не погонялово, а фамилия.

Этого дурака взяли сразу, мне даже не нужно было приходить на опознание или очные ставки.

Вторым стал Ганджуба, - его собутыльник, сотоварищ.

Тот еще негодяй.

А на остальных я дал наводку своим людям.

Деньги все могут сделать, если ты точно знаешь, где достать нужного тебе человека.

У меня такие люди были.

И я точно знал, что каждый из тех, кто коснулся меня носком своих потных кроссовок, кулаком, пальцем, железным оружием улиц и неблагополучных районов, - пострадал.

Я видел доказательства: фото и видео, как они харкали кровью, как умывались слезами, как ссались под себя, трусливые ублюдки.

И видел, что эта грозная толпа по одиночке представляет собой унылое и жалкое зрелище. Конечно, так обычно и бывает, но увидеть это воочию доставляло какое-то иррациональное, жестокое удовольствие.

Оно будто баюкало мне раны, которые чесались под гипсом, смазывало глухую тоску от того, что я ничего не мог поделать со своим лежачим положением, успокаивало в ночи, когда без лекарства не удавалось заснуть.

Конечно же, все эти следы моего вмешательства в чужие жизни были уничтожены.

Но Жука и Ганджубу я не трогал – мне было нужно, чтобы они оказались в тюрьме, ответили за свои прегрешения.

И, наверное, это было каким-то подарком, милостью по отношению к Тасе – волшебной девочке, оказавшейся предательницей всего того, что я считал важным.

Я запрещал себе думать о ней. Даже малейшее воспоминание, которое всплывало миражом во сне – тут же гасил усилием воли.