Он взял фужер с вином в руку. Посмотрел на его цвет на просвет, отставил и тут же ответил.

— Я был женат. Наши отношения с Катериной были давними и спланированными. Однако у нее появились симпатии на стороне. Мы разошлись как раз перед смертью отца, перед тем, как я оказался в больнице, и потому называть ее своей женой это было бы странно.

— Но…

Он дернул бровью.

— Катерина работает управляющим в клинике. У нее талант к этой работе, и я не вижу смысла лишаться ценного кадра.

— Кажется, она уверена, что она не только ценный кадр…но и…

— Моя жена? — он ухмыльнулся. — Это ее проблемы.

Я поежилась. Вот так просто и совершенно равнодушно он отозвался о той, с кем жил несколько лет, с кем делил постель и завтрак? Печали и горести?

Алексей нерадостно покачал головой.

— Она мне изменяла с этим самым Достоевским. Ты понимаешь?

Я округлила глаза от удивления. Показала пальцем вниз, будто бы на этого самого Вячеслава.

— Неисповедимы ваши пути, — скорчилась я.

— Осуждаешь? За то, что мы ведем дела теперь? — он явно наслаждался моей реакцией. Но тут же придвинулся ближе. — Но все это в прошлом. Как видишь, Достоевский не упускает шанса положить руку на всех женщин, что находятся рядом со мной.

Я побарабанила пальцами по столешнице.

— Да, это довольно странно.

— Таков мой мир. — Твердо ответил Алексей.

Он вдруг подвинул стул ко мне очень близко, я бы даже сказала, - преступно близко. Я ощутила всеми фибрами души его свежий парфюм – словно волной с моря повеяло.

— У меня тоже есть вопрос, Та-ся, - раздельно, по слогам, произнес он мое имя. Я сжалась. По коже пробежал озноб.

Когда вот так, просто, но очень интимно, произносится твое имя, - добра не жди.

Конечно, попав в такое положение, когда этот мужчина так близко, трудно удержаться. Трудно не забыть все клятвы, которые давала себе, чтобы обезопаситься от прошлого. Трудно удержать свою душу, которая стремится причалить к нему.

Чтобы выиграть время, я побарабанила по столу. Медленная музыка струилась на втором этаже, и здесь и сейчас мы были одиноки среди толпы. Никакой лишний человек не попадет туда, где находится Грецких. Охрана, выставленная внизу, остановит любого, кто захочет оказаться там, где ему не место, там, куда Алексей запретил показываться.

И сейчас он слишком расслаблен, оглядывая мое платье, поигрывая пальцами, будто бы представляя, как проводит ими по моей обнаженной коже, и он точно уверен, что птичка попала в клетку.

И в этом он прав.

Темные глаза сканируют душу, будто бы пытаясь отыскать на самом ее донышке мою самую сокровенную тайну, и она трепещет от такого внимания, пристального, глубокого, порочного.

Черт.

— И я надеюсь на честный ответ. — Он словно взял в плен безоговорочно и просто, натянул лассо на моей шее, и мне никак не отвернуться от него, и остается только смотреть, ощущая себя кроликом перед удавом.

— Лешка – мой сын? — ну вот и все, вопрос прозвенел стрелой в набрякшей тишине.

Я отвела взгляд.

— А ты как считаешь?

— Мы все равно узнаем это точно совсем скоро. Может быть, ты хочешь мне сказать это здесь и сейчас…— он пропустил между своими длинными пальцами прядь моих волос, и я почувствовала, что дрожу. — Но я скажу тебе о моих сомнениях. Мне кажется, что он похож на меня. Такой же цвет глаз, волос, такая же форма носа. Я в этом не силен, но мне кажется, что он – моя маленькая копия.

— Такое бывает, — глухо подтвердила я. Он изогнул бровь, ожидая моего ответа. — Слышал что-нибудь о телегонии?

Алексей не ожидал такого поворота и удержал некрасивый смешок.

— Это что еще такое! Теле – что? — он все-таки хихикнул.

— Телегония, ну что же ты. Когда ребенок похож на первого мужчину у своей матери.

В его глазах промелькнуло что-то хмурое, не читаемое, и я напряглась.

— Знаешь, Тася, я думал, что мы говорим серьезно.

— А я и говорю серьезно, — соврала я, вздохнув с трудом, понимая, что до этого боялась сделать лишнее движение, лишний вдох, чтобы сохранить перед ним лицо. — Это ты паясничаешь.

Я встала и прошла к выходу. Дернула плечом, чувствуя, как его взгляд прожигает во мне дыру. Понимая, что играю с огнем, все равно не удержалась от такой шпильки, об упоминании о прошлом. Но о сказанном не жалею.

Все наслоилось между нами, навертелось в какой-то болезненный, бесконечно огромный ком. Да что говорить – это просто Гордиев узел, который мы все пытаемся распутать, вместо того, чтобы сделать то, что нужно: разрубить его, избавив от боли резко, раз и навсегда.