— Кира… — хрипит он мне в макушку. Его голос ломается. — Уходи.

Я всхлипываю. Ничего не могу с собой поделать. Слезы текут по щекам непрерывным горячим потоком.

— Уходи и никогда не появляйся у моих родителей. Никогда не появляйся передо мной. Дай мне жить.

Он разжимает руки.

Одно резкое движение — и он отступает на шаг, отрезая меня от своего тепла. Между нами мгновенно вырастает непреодолимая, ледяная стена.

Я смотрю на него сквозь влажную пелену. Лицо Ромы похоже на высеченную из камня маску, только под кожей на скулах безумно бьется жилка, а глаза… Глаза пустые.

Он не мстит мне сейчас. Не пытается ударить побольнее. Он просто спасает остатки себя. Спасает свой рассудок и свой хрупкий, с таким трудом выстроенный мир, в котором есть только он и его дочь.

А я — я просто искушение.

Кира

Как измерить любовь к чужому ребенку?

В каких единицах исчисляется эта фантомная, сбивающая с ног боль, когда ты смотришь на фотографию крошечного существа, в чьих жилах нет ни капли твоей крови?

Философы и писатели веками твердят о магии материнства. О том, что связь формируется еще в утробе, что это зов природы, химия, генетика. Чушь. Всё это абсолютная, высокомерная чушь тех, кто никогда не держал на руках сломанную жизнь, которая вдруг стала для тебя целым миром.

Любовь — это не ДНК. Любовь — это когда твое собственное, заштопанное сердце начинает биться в унисон с другим, таким же бракованным и слабым. Это когда ты вдыхаешь запах молочной смеси и детской присыпки, и понимаешь: вот оно. Твое личное, крошечное божество со штормовыми глазами мужчины, который вырвал тебя из своей жизни.

Прошло ровно два месяца с той ночи.

Два месяца, как я сдержала свое обещание. «Уходи и никогда не появляйся. Дай мне жить». Эти слова Ромы выжглись на подкорке, стали моей персональной мантрой, моим проклятием и моим крестом. Я ушла. Я дала ему жить так, как он просил.

Я сижу на полу своей идеальной, мертвой, холодной квартиры, прислонившись спиной к мраморной стене, и смотрю на экран телефона.

Там, в скрытой папке, куда я захожу каждый день, как наркоман за дозой, хранятся три фотографии. Я сделала их тогда, в спальне родительского дома Ромы. Вита спит, раскинув ручки. Вита хмурит бровки. Вита смотрит прямо в камеру своими огромными серыми глазами.

Пальцы дрожат. Я провожу подушечкой большого пальца по экрану, очерчивая контур её крошечной щеки.

Господи, как же больно.

Это не метафора. Болит физически. Мой искусственный клапан в груди щелкает громче обычного, словно царапает ребра изнутри. Грудную клетку сдавливает стальным обручем, воздух перестает поступать в легкие.

Я подношу телефон к губам, прижимаюсь лбом к холодному экрану и вою. Тихо, скуляще, зажимая рот ладонью, чтобы не закричать в голос.

Я скучаю по ней так, словно мне отрезали конечность. Словно из меня вырвали кусок души, оставив зияющую, кровоточащую дыру. Я просыпаюсь по ночам от фантомного плача. Мои руки всё еще помнят вес этого розового свертка. Я отдала бы все свои контракты, все миллионы, весь этот глянцевый, фальшивый мир, лишь бы снова прижать её к себе. Лишь бы просидеть с ней еще одну бессонную ночь, слушая её сбитое дыхание.

Но я не имею права. Я никто. Просто чужая женщина.

Звонок в дверь заставляет меня вздрогнуть.

Я судорожно блокирую экран, вытираю мокрые щеки тыльной стороной ладони. Делаю глубокий вдох, натягивая на себя свою привычную броню — непроницаемую маску ледяной королевы. Поднимаюсь с пола, поправляю шелковый халат и иду открывать.

На пороге стоит Егор.

— Привет. Не разбудил?

— Я давно не сплю. Кофе будешь?

— Давай.

Мы проходим на кухню. Я механически включаю кофемашину, стараясь стоять к брату спиной, чтобы он не заметил моих опухших глаз. Но от Егора мало что можно скрыть.

— Опять плакала, — констатирует он глухо, усаживаясь за барную стойку. — Кир, ты себя так в могилу сведешь.

— Я в порядке, Егор. Просто устала. Что у тебя?

Он тяжело вздыхает, принимая из моих рук чашку с дымящимся эспрессо.

— На работе дурдом. У Ромы с Деном там, за бугром, полная задница с их залами. Американские партнеры пытаются отжать контрольный пакет, суды идут, счета блочат. Ромка там воюет через юристов, но всё висит на волоске.

Мое сердце предательски екает при упоминании его имени.

— Как он? — спрашиваю тихо, глядя в свою пустую чашку.