— Где Света? — сухо, отрывисто бросает он, по-прежнему гипнотизируя взглядом розовый сверток в моих руках.

— За смесью уехала.

— Мама?

И в этот самый момент со стороны кухни раздаются торопливые шаги. Дверь приоткрывается, и в гостиную выходит Надежда Александровна, вытирая мокрые руки о полотенце.

— Кирочка, я там бутылочки простерилизовала… — начинает она, но вдруг осекается. Полотенце выпадает из её рук. — Ой! Ромка!

Она всплескивает руками, на её лице расцветает шокированная, но счастливая улыбка.

— Ты вернулся уже? А что ж не позвонил-то, сынок?! Мы бы хоть встретили!

Рома отрывает взгляд от дочери и медленно поворачивается к матери. Его широкие плечи напрягаются так, что под тканью футболки проступают бугры мышц. Желваки на скулах начинают ходить ходуном.

— А мне всегда нужно сообщать, когда я возвращаюсь забрать дочь? — жестко, с явным металлом в голосе чеканит он.

Слова бьют наотмашь.

Надежда Александровна вздрагивает, её улыбка мгновенно меркнет. А я чувствую, как земля уходит у меня из-под ног.

«Забрать дочь».

Он одним предложением обозначил границы. Напомнил мне, кто я в этой комнате. Я никто. Просто посторонняя женщина, случайно оказавшаяся рядом с его ребенком. Чужая.

Мои руки начинают дрожать. Вита во сне недовольно кряхтит, почувствовав мое напряжение, и я судорожно делаю глубокий вдох, заставляя себя расслабить мышцы, чтобы не напугать её.

Я должна её отдать. Прямо сейчас. И уйти, как и обещала самой себе.

— Я положу её в кроватку и уеду, — говорю осторожно, делая медленный шаг назад и пятясь к лестнице.

Рома смотрит на меня, не моргая. Тяжело. Темно. В его штормовых глазах сейчас плещется что-то нечитаемое, опасное, как грозовое небо перед бурей. Он не делает ни единой попытки остановить меня, но и не тянет руки, чтобы забрать Виту. Просто стоит, застыв как изваяние.

Я отворачиваюсь и почти бегом, насколько это возможно с младенцем на руках, поднимаюсь наверх, в спальню, ставшую на эту неделю нашим с ней маленьким убежищем.

В комнате царит полумрак. Я подхожу к детской кроватке, чувствуя, как сердце разрывается на куски. Каждый вдох отдается физической, ноющей болью в груди.

Осторожно прижимаюсь губами к теплым, бархатным щечкам.

— Ну вот и всё, малышка, — шепчу едва слышно, глотая подступившие к горлу слезы. — Папа вернулся, а мне пора. Помнишь, о чем мы с тобой говорили? Он у тебя самый лучший. А ты — самая сильная девочка на свете. Вы справитесь.

Снова целую её, вдыхая напоследок этот сладкий молочный запах, и бережно кладу в кроватку. Укладываю на бочок, как учила Света, аккуратно подпираю спинку мягким валиком.

Выпрямляюсь, поспешно смахивая непослушную слезу, поворачиваюсь к выходу и резко вздрагиваю, едва не вскрикнув.

Рома.

Он стоит прямо в дверях, бесшумно, как хищник. Прислонился плечом к косяку, скрестив руки на груди, и его массивная фигура почти полностью перекрывает путь к отступлению.

Сердце ухает куда-то в желудок.

Как давно он тут стоит?

Он слышал?

Слышал, что я шептала малышке?

Господи, пожалуйста, помоги мне пережить эти несколько минут, не сломаться под его тяжелым взглядом и просто уехать.

Тишину комнаты нарушает лишь мерное, тихое сопение засыпающей девочки. Мы смотрим друг на друга. Вернее, он смотрит на меня — пристально, нечитаемо, а я отчаянно пытаюсь отвести глаза, но словно попадаю в капкан.

— Значит, уезжаешь, — его голос звучит низко, с легкой хрипотцой, от которой по позвоночнику пробегает предательская дрожь.

Я с трудом сглатываю тугой ком в горле и заставляю себя кивнуть.

— Да. Ты вернулся. Мои вещи уже собраны, сумка внизу.

Делаю неуверенный шаг вперед, надеясь, что он отстранится и даст мне пройти. Но Рома даже не шевелится.

— «Он у тебя самый лучший», — медленно, словно пробуя каждое слово на вкус, повторяет он. В полумраке я не вижу его глаз, но физически ощущаю этот тяжелый, пронизывающий насквозь взгляд. — И давно ты рассказываешь моей дочери сказки, в которые сама не веришь?

— Это не сказки. Ты ее отец. Ты ее любишь. Ей большего и не надо. А теперь… пусти меня, пожалуйста.

Я делаю глубокий вдох, собирая в кулак жалкие остатки своей гордости, и иду прямо на него, надеясь прошмыгнуть мимо. Но когда до него остается всего полшага, Рома внезапно отрывается от дверного косяка.

Он не отступает в сторону. Наоборот — делает шаг навстречу.

Воздух выбивает из легких. Мы оказываемся так близко, что меня мгновенно окутывает запах.