— Пора кормить? — её серые глаза загораются таким ярким, умоляющим светом, что я забываю, как дышать. — Можно мне? Пожалуйста!

И, даже не спрашивая моего разрешения, она буквально выхватывает бутылочку из моих онемевших пальцев.

— Разбери пока пакеты, Романов! — командует она тоном генерала, готовясь сорваться с места. — Куда идти?

Я стою посреди своей кухни, оглушенный, растоптанный её энергией, и чувствую, как огромная, ледяная глыба, сдавливавшая мою грудь последние два месяца, с оглушительным треском разлетается в пыль.

— Прямо по коридору до конца… и направо, — хрипло отвечаю я.

— Поняла!

Она срывается с места и пулей улетает в коридор, цокая по паркету и на ходу приговаривая каким-то невероятно сладким, воркующим голосом: «Вита! Виточка, кто тут у нас проснулся? А кто тут кушать хочет?»

Я остаюсь один в кухне.

Смотрю на гору продуктов на столешнице. На приоткрытую дверцу холодильника. Слушаю, как из детской доносится её тихий, ласковый голос, и плач моей дочери мгновенно стихает.

Я опускаю голову, упираюсь ладонями в прохладный мраморный остров и начинаю смеяться.

Сумасшедшая. Невыносимая. Самая лучшая женщина на свете. Пришла, раскидала продукты, констатировала, что я хреново выгляжу, и просто отжала у меня ребенка. Как штурмом взяла.

Я смеюсь, запрокинув голову к потолку, и чувствую, как по лицу расползается абсолютно идиотская, бесконтрольная улыбка.

Сквозь этот мой нервный, счастливый смех на столешнице вдруг оживает динамик радионяни.

Динамик тихонько фонит, а затем комнату наполняет её голос.

— Боже мой, Вита… Ты посмотри на себя! Выросла-то как! Щечки наела, да? Настоящая красавица. Ну точно, вся в меня, потому что папа у нас, конечно, брутал, но до красоты ему как до луны пешком.

Из динамика доносится тихое кряхтение дочери, а затем — громкое, ритмичное, жадное причмокивание. Дорвалась до бутылочки.

— Кушай, кушай, моя сладкая, — нежно воркует Кира, а потом её тон вдруг неуловимо меняется. Она начинает говорить с младенцем так, словно они сидят за столиком в ресторане с бокалами мартини. — А у меня, Вита, столько нового, ты просто не представляешь! Нам с тобой столько нужно обсудить! Я тут в Москве пахала как проклятая.

Снова громкое причмокивание. Чмок-чмок-чмок. Этот звук бьет мне по нервам мощнее любого успокоительного. Я закрываю глаза, вслушиваясь в каждое слово.

— Вот представь, — продолжает Кира с легким, саркастичным смешком, — вчера на съемке один дизайнер, который искренне мнит себя реинкарнацией Карла Лагерфельда, пытался напялить на меня платье. А оно, Вита, ну чисто концептуальный мусорный мешок. Я ему говорю: «Франсуа, экзистенциализм Сартра в моде — это, конечно, свежо, но в этом куске латекса я похожа не на музу, а на гусеницу-переростка, у которой кризис идентичности».

Я фыркаю, опираясь локтями о стол.

— А он мне заявляет, — Кира делает театральную паузу, на фоне которой Вита громко сосет смесь, — что я не понимаю «высокое искусство». Пришлось напомнить этому гению, что высокое искусство, как писал Оскар Уайльд, не должно быть полезным, но оно обязано быть прекрасным. А когда модель не может согнуть колени, чтобы сделать шаг — это не искусство, Вита, это строительные леса!

Малышка издает тихий, довольный звук, словно полностью разделяет её мнение о современной французской моде.

— Вот-вот, и я о том же, — смеется Кира. — Ох, моя ты хорошая… Вкусная смесь? Давай, набирайся сил. Нам с тобой еще этого угрюмого медведя воспитывать. Он же тут без нас совсем одичал. Посмотри, в кого он превратился — глаза красные, щетина как наждачка. Придется брать его в ежовые рукавицы.

Я больше не могу просто стоять и слушать.

Отлепляюсь от столешницы и, стараясь ступать абсолютно бесшумно, иду по коридору. Шаг за шагом. Мои гудящие от усталости мышцы вдруг наполняются какой-то новой, легкой энергией.

Подхожу к приоткрытой двери детской.

В комнате горит только мягкий, теплый свет торшера. Кира сидит в глубоком кресле. Одна нога поджата под себя, спина расслаблена. На её руках, надежно и правильно устроенная, лежит Вита. Малышка держится крошечными пальчиками за край бутылочки, не отрывая своих огромных, серьезных глаз от лица Киры, и ритмично причмокивает.

А Кира смотрит на неё так, что у меня в горле встает жесткий, колючий ком. В этом взгляде столько абсолютной, чистой, всепоглощающей любви, что кажется, ею можно осветить целый город.