Повисла мертвая, звенящая тишина.

Грудь Ромы тяжело вздымалась. Он смотрел на меня сверху вниз, и в эту секунду что-то в его лице неуловимо изменилось. Вся усталость исчезла, уступив место абсолютному, безжалостному холоду.

— К твоей дочери? — тихо, с убийственной расстановкой переспросил он.

Его голос был спокойным. И от этого спокойствия у меня заледенела кровь.

— Она моя дочь, Кира, — Рома сделал шаг ко мне, заставляя меня вжаться лопатками в стену. — Моя. Ты ей не мать.

Роман

Никогда не думал, что возможно увидеть в глазах человека, как рушится мир. И вот я увидел. И не у кого-то там, а у Киры.

Мои слова, брошенные в запале, отравленные глухой мужской гордостью и усталостью, ударили в нее страшнее любой пули.

Она стоит, смотрит на меня и, кажется, даже не дышит.

В полумраке коридора я вижу, как мгновенно стекленеют её огромные серые глаза. Как из них разом вытекает вся жизнь, вся та дерзость и упрямство, с которыми она секунду назад бросалась на меня, защищая нашу территорию. Вся краска сходит с её лица, оставляя мертвенную, пугающую бледность.

Она делает шаг назад. Потом еще один.

А я смотрю на нее и только сейчас понимаю, какой я, блять, идиот. Какой же я конченый, непроходимый кретин.

Когда она сказала, что будет меня заново завоевывать, когда перевезла кроватку в свою спальню, когда возилась с Витой, мой воспаленный, отравленный прошлыми предательствами мозг решил, что она делает это специально. Что она использует мою дочь как инструмент, как отмычку к моему сейфу. Я думал, она играет. Пытается доказать мне, что стала идеальной, чтобы потом снова всё бросить, когда ей надоест.

Я защищал себя. Я запирал гребаную дверь каждую ночь, ломая собственные пальцы, чтобы не пойти к ней, потому что до одури боялся поверить ей снова.

Но видя сейчас её глаза… Видя, как она буквально умирает передо мной от одной моей фразы, я понимаю, что я… я урод. Животное, которое только что собственными руками растоптало самое светлое, что было в моей жизни.

Она не играла. Она просто любила.

— Кира… — хриплю я, делая шаг навстречу. Рука сама тянется к ней, словно пытаясь поймать то, что уже летит в пропасть.

Она резко вздрагивает, словно очнувшись от удара тока, быстро разворачивается и уходит на кухню. Быстро, ссутулившись, словно пряча от меня открытую рану на груди.

Иду за ней. Меня трясет.

Влетаю на кухню. Включаю свет.

— Кира?

Она стоит спиной ко мне, опираясь обеими руками о мраморный остров. Её плечи мелко, судорожно подрагивают.

Она резко поворачивается. На глазах слезы. Те самые, горькие, страшные слезы, которые я уже видел однажды, когда сломал её в первый раз. Но сейчас это бьет еще больнее.

— Что я делаю не так? — её голос дрожит, ломается на гласных, а у меня самого внутренности болезненно скручиваются в тугой, кровоточащий узел.

Я делаю полшага к ней, но она выставляет перед собой руку, останавливая меня. По её щекам сплошным потоком текут слезы, она даже не пытается их вытирать.

— Неужели то, что я кормлю, одеваю, купаю, пеленки меняю ей… — она задыхается, глотая воздух, её грудная клетка ходит ходуном. — Неужели то, что я ночами не сплю и плачу вместе с ней, когда плачет она, потому что у нее болит животик… этого недостаточно, чтобы быть ей мамой?

— Кира, послушай… — пытаюсь вклиниться, шагнуть ближе, обнять, закрыть ей рот, чтобы она больше не произносила этих слов, режущих меня заживо.

Но она не слушает. Её прорывает. Вся та боль, которую она держала в себе эти месяцы, выплескивается наружу лавиной.

— Неужели недостаточно того, что я люблю её больше жизни, Рома?! — кричит она сквозь слезы, ударяя кулаком себя в грудь. — Я каждый её вдох слушаю! Я над её кроваткой молюсь, хотя никогда в жизни не верила в Бога! Я отменила все свои показы, послала к черту контракты, я забыла, как выглядит моя собственная квартира, потому что я не могу без неё дышать!

Она захлебывается рыданиями, её голос срывается на надрывный, болезненный шепот.

— Почему я, которая с ней двадцать четыре на семь, которая знает каждую её складочку, каждую улыбку… почему я не могу назваться её матерью, а та шлюха, которая её бросила, как мусор в роддоме, носит этот статус, Ром? Почему?!

— Кира, я… — у меня перехватывает горло. Слова застревают. Я физически чувствую вкус крови на языке от того, как сильно кусаю изнутри щеку.