Вода ручьями стекала по его литому, загорелому торсу, по темным шортам, облепляющим узкие бедра. Он провел рукой по мокрым волосам, небрежно откидывая их назад, и, даже не обернувшись в мою сторону, принял пушистое полотенце из рук тут же подскочившей Лики.

Я ненавидела его. Ненавидела эту его непробиваемую самоуверенность. Ненавидела Лику, которая сейчас стирала капли воды с его плеч.

Но больше всего на свете я ненавидела саму себя. За то, что цифра «семь» и время «одиннадцать» уже выжглись у меня на подкорке раскаленным клеймом.

Кира

Время — половина одиннадцатого.

А я топчусь уже полчаса недалеко от его домика, скрытая густыми тенями пальм, и никак не могу решиться подойти ближе. И уйти тоже не могу.

Меня трясет. Влажный, горячий тропический воздух кажется тяжелым, дышать нечем, но дело вовсе не в климате. Дело в том, что мое сердце колотится так, будто я снова бегу марафон.

Вот зачем он так делает? Зачем мучает меня? Зачем заставляет испытывать эту сводящую с ума ломку, от которой я так старательно лечилась целых семь лет?

— Долго еще тут крутиться будешь?

Я вздрагиваю так сильно, что едва не роняю телефон в песок, и резко оборачиваюсь.

Романов стоит в паре метров от меня, прислонившись широкой спиной к стволу пальмы. Руки скрещены на груди, на нем только легкие льняные штаны. В темноте я не вижу выражения его глаз, но кожей чувствую эту его фирменную, снисходительно-хищную ухмылку.

— Давно тут стоишь? — выдыхаю я, стараясь придать голосу хоть каплю своей глянцевой уверенности, от которой сейчас не осталось и следа.

— Прилично уже, — лениво отзывается он. Отрывается от дерева и делает медленный шаг ко мне. Лунный свет выхватывает его лицо. — Наблюдаю, как ты траншею в песке протаптываешь. Ну так что, зайдешь? Или так и будешь метаться вокруг? Обещаю, кусаться не буду.

— То, что ты будешь кусаться, Романов, — это меньшее, о чем я сейчас переживаю, — огрызаюсь я, инстинктивно делая полшага назад, когда он оказывается слишком близко.

Он тихо, бархатисто смеется. Этот звук пробирается прямо под кожу, заставляя волоски на руках встать дыбом.

Рома делает последний шаг, не оставляя мне путей к отступлению. Берет меня за руку — его ладонь, как всегда, горячая и жесткая, — и мягко, но абсолютно безапелляционно тянет за собой в сторону освещенной террасы седьмой виллы.

— Пошли, мелкая. Хватит бегать.

Я не сопротивляюсь. Вопреки всем доводам рассудка, я просто физически не могу выдернуть свою руку из его пальцев. Стеклянные двери виллы бесшумно разъезжаются, впуская нас в прохладный полумрак, и я с ужасом и трепетом понимаю: как только они закроются за моей спиной, назад дороги уже не будет.

***

Стеклянные двери виллы бесшумно разъехались в стороны. Рома втащил меня внутрь, в благословенную прохладу кондиционированного воздуха.

Как только мы оказались в полумраке огромной гостиной, он нажал на кнопку умного дома. Тяжелые блэкаут-шторы с тихим жужжанием поползли по панорамным окнам, отсекая нас от океана, от лунного света и от всего остального мира.

Щелкнул электронный замок.

Ловушка захлопнулась.

Я резко выдернула свою руку из его хватки и отступила на два шага назад. Грудь тяжело вздымалась.

— Доволен? — выплюнула я, глядя в его потемневшие глаза. — Доказал себе, что можешь поманипулировать мной? Утвердил свое эго? А теперь иди к своей силиконовой барби, пока она там без тебя кремом не захлебнулась!

Рома не ответил.

Он стоял напротив, медленно, пугающе спокойно разглядывая меня с ног до головы. Его взгляд скользнул по тонким бретелькам моего изумрудного платья, задержался на вырезе, спустился к босым ногам (босоножки я оставила у своего бассейна) и снова вернулся к лицу.

— Ты ревнуешь к девке, имя которой я с трудом вспоминаю, — констатировал он, делая медленный шаг ко мне.

— Я не ревную! Мне брезгливо! — я попятилась, пока не уперлась спиной в холодную стену. — Ты ведешь себя как животное!

— Я и есть животное, Кира, когда дело касается тебя, — он сделал еще шаг, вторгаясь в мое личное пространство. — Я терплю этого разукрашенного ублюдка рядом с тобой третий день. Я смотрю, как он тебя обнимает, как он называет тебя своей. Я скоро в его тупой башке дыру просверлю взглядом.

— Это работа!

— Это ложь! — он внезапно повысил голос, ударив открытой ладонью по стене прямо над моим ухом.

Я вздрогнула, инстинктивно вжимаясь в стену.