— А теперь пошла вон отсюда. Мой юрист с тобой свяжется.

Она почти бегом вылетает из кабинета, громко хлопнув дверью.

Я остаюсь один.

Подхожу к столу. Смотрю на проклятый белый лист с синей печатью.

Три дня Кира ждала моего звонка. Три дня она верила мне, верила в то, что я не мог её предать.

Беру телефон деревянными, непослушными пальцами. Нахожу в контактах номер Киры. Гудок идет по громкой связи.

Один. Второй. Третий.

— Да, Ром, — её голос звучит тихо, напряженно, но в нем слышится отчаянная, крошечная надежда. — Результаты пришли?

Я закрываю глаза. Грудь сдавливает так, что темнеет в глазах.

— Пришли, мелкая, — хриплю в трубку. И каждое следующее слово я вырываю из себя с куском мяса. — Прости меня. Я… он мой. Ребенок мой.

На том конце провода повисает мертвая, оглушительная тишина. А затем раздается короткий гудок.

Она сбросила.

Я с размаху швыряю телефон в стену, и он разлетается на куски точно так же, как и моя жизнь.

Кира

Знаете, в чем заключается самая жестокая, самая изощренная ложь человечества?

Нам с детства твердят, что боль делает нас сильнее. Что время лечит любые раны, превращая их в гладкие, нечувствительные шрамы. Что разбитое сердце — это всего лишь красивая поэтическая метафора, выдуманная писателями для придания драмам нужного оттенка.

Люди любят романтизировать боль. Им кажется, что страдание очищает душу, делает ее глубже.

Но это ложь.

Настоящая боль не делает тебя сильнее. Она не учит, не возвышает и не делает тебя мудрее. Она просто приходит и выжигает тебя дотла. Сжирает заживо, отрывая кусок за куском, пока от человека не остается лишь пустая, кровоточащая оболочка.

А самое страшное — это когда ты решаешь, что исцелился. Когда ты, наивный и глупый, веришь, что худшее позади. Ты снимаешь свои железные доспехи, отбрасываешь щит, с которым жил годами, открываешь грудную клетку и сам, добровольно, вкладываешь свое заштопанное, едва бьющееся сердце в руки человеку, который однажды его уже разбил.

Ты смотришь в его глаза и думаешь: «Вот оно. Мое лекарство».

И в этот самый момент, когда ты абсолютно беззащитен, твое лекарство оборачивается смертельным ядом. Тебе вонзают нож прямо в открытую грудь. И проворачивают дважды.

Короткие гудки.

Мой телефон, из которого только что прозвучал приговор, выскальзывает из ослабевших пальцев. Он падает на пушистый белый ковер абсолютно беззвучно.

Тишина в квартире вдруг становится оглушительной. Густой. Физически тяжелой, как бетонная плита, медленно опускающаяся мне на плечи.

«Пришли, мелкая. Прости меня… ребенок мой».

Я стою посреди огромной, залитой солнечным светом гостиной и забываю, как дышать.

В груди, ровно под тем самым бледным шрамом, который он так нежно целовал на Мальдивах, что-то с глухим, страшным треском рвется. Искусственный клапан, подаривший мне жизнь семь лет назад, вдруг начинает сбоить.

Тук… тук-тук… тишина.

Воздух не поступает в легкие.

Я делаю судорожный, рваный вдох, но кислород обжигает горло сухим пеплом.

Мои ноги подкашиваются. Я даже не пытаюсь за что-то ухватиться. Просто оседаю вниз, прямо на холодный пол, поджимая под себя колени.

Слез нет. Истерики, как в прошлый раз, тоже нет. Нет желания кричать, бить посуду или рвать на себе волосы. То, что происходит внутри меня сейчас, намного страшнее. Это абсолютный, тотальный коллапс. Конец света в масштабах одного отдельно взятого человека.

Я могу бороться с кем угодно. Я могу пережить разрыв контрактов, могу уничтожить Тони в прессе, могу выдрать Анжелике все её наращенные волосы. Я могу бороться с обстоятельствами, с чужим мнением, с завистью.

Но я не могу бороться с ребенком. С маленькой, ни в чем не повинной жизнью, которая прямо сейчас растет внутри женщины, предавшей меня.

У Ромы будет ребенок. Маленький человек с его штормовыми глазами. С его упрямым подбородком. Он будет держать этого малыша на своих огромных руках, будет учить его ходить, будет любить его так, как умеет любить только он — до сумасшествия, до животного инстинкта.

И матерью этого ребенка буду не я.