— Бесится, — Егор трет переносицу. — Злой как черт. Срывается на всех. Тренируется так, словно хочет убить кого-то или себя.

Я закрываю глаза. Представляю, какой ад сейчас творится в его жизни. Бизнес рушится, на руках больной младенец.

— Он дом купил, — вдруг добавляет брат.

Я распахиваю глаза.

— Дом?

— Да. Огромный особняк за городом, с охраной, в закрытом поселке. Перевез туда Свету с её пацанами. Она теперь с ними живет, помогает с Витой. Нанял нянь с медицинским образованием, оборудование туда закупил, как в реанимации. Окопался, как в крепости.

Света живет с ним. Правильно. Ему нужна помощь. Ему нужна семья.

Мой взгляд падает на светящийся экран лежащего на столе телефона. На дисплее высвечивается: «Надежда Александровна. Пропущенный». Следом: «Александр Иванович. Пропущенный».

Родители Ромы звонили мне почти каждый день. Они не понимали, почему я пропала, оставляли голосовые, просили приехать, плакали в трубку. А я смотрела на эти вызовы и кусала губы до крови, но не брала трубку. Я обещала Роме. «Никогда не появляйся у моих родителей». Я выполняла его волю, даже если это стоило мне разорванной души.

Телефон вдруг коротко вибрирует. Одно новое сообщение в мессенджере.

Егор тактично отводит взгляд, допивая кофе, а я дрожащими пальцами открываю чат со Светой.

Света была моей единственной ниточкой. Моей контрабандой. Она втайне от брата писала мне, и каждый раз, после короткого сообщения о том, что всё в порядке, присылала фото.

Экран загружает изображение.

Вита.

Она лежит на развивающем коврике. На ней розовый бодик. Она так выросла за эти два месяца. Щечки округлились, темный пушок на голове стал гуще. На губах играет крошечная, беззубая улыбка.

«Мы сегодня набрали еще 300 грамм! Врачи говорят, к весне окрепнем для операции», — гласит подпись от Светы.

Я прижимаю руку ко рту, из которого вырывается сдавленный всхлип. Мои глаза мгновенно наполняются слезами, и изображение на экране расплывается. Она улыбается.

— Кира… — Егор подходит сзади, тяжело кладет руки мне на плечи. — Хватит. Съезди к ним. Плевать на то, что он там наговорил в состоянии аффекта. Вы же оба подыхаете друг без друга.

— Нет, — резко качаю головой, вытирая слезы. Выключаю экран телефона. — Ему нужен покой, Егор. Ему нужно спасать дочь и бизнес. Я только всё усложню.

***

Два часа спустя я уже сижу в гримерке на Мосфильме.

Вокруг суетятся стилисты, визажисты накладывают на мое лицо слои дорогой косметики, замазывая синяки под глазами — следы бессонных ночей и моих истерик на холодном полу.

Я с головой ушла в работу. За эти два месяца я взяла столько контрактов, сколько нормальные модели не берут и за год. Я снималась для обложек, участвовала в показах, давала интервью, летала в Дубай на съемки кампейнов. Я забила свой график так плотно, чтобы у меня не оставалось ни единой свободной минуты на мысли. Работа стала моей анестезией. Только под вспышками камер я могла не думать о штормовых глазах и розовом пледе.

В гримерку влетает Алиса.

Она, как всегда, с иголочки: строгий костюм, красная помада, телефон прижат к уху. Она раздает указания кому-то на ходу, сбрасывает вызов и останавливается у моего кресла.

Внимательно, через зеркало, изучает мое лицо.

— Оставьте нас на минуту, — командует она визажистам.

Девочки, привыкшие к стальному характеру моего агента, мгновенно испаряются, тихо прикрыв за собой дверь.

Алиса подходит ближе, опирается бедром о туалетный столик и скрещивает руки на груди. В её глазах нет привычного коммерческого блеска. В них плещется искренняя, почти материнская тревога.

— Ты выглядишь как очень дорогой, очень красивый, но абсолютно мертвый манекен, Кира.

— Спасибо за комплимент, Алис. Мне за этот манекен сегодня платят полмиллиона, — я ровным голосом отвечаю своему отражению, поправляя выбившуюся прядь.

— Я отменила твою съемку на послезавтра. И перелет в Милан на выходные тоже отменила, — жестко заявляет она.

Я резко поворачиваю к ней голову.

— Какого черта, Алиса?! Это контракт с Prada! Мы за него полгода бились!

— А мне плевать! — она наклоняется ко мне, опираясь ладонями о подлокотники моего кресла. — Кира, ты не отдыхаешь! Вообще! Ты спишь по три часа в сутки на заднем сиденье машины между локациями. Ты ничего не ешь. Я смотрю на тебя, и мне страшно. Ты пытаешься убить себя работой?