Он склоняет голову набок, разглядывая меня в полумраке так пристально, словно пытается препарировать мою душу.

— Вот как ты это делаешь? — его голос звучит глухо, в нем сквозит смертельная усталость.

Я замираю.

— Что?

— Только начинаешь думать, что всё… забыл. Вырвал из сердца с корнем. — Он делает судорожный вдох, и его широкая грудь приподнимается, почти касаясь меня. — И вот ты появляешься. И всё заново. Как ты это делаешь, Кира?

Я опускаю глаза, не в силах выдержать этот штормовой, пронизывающий насквозь взгляд. Мои пальцы предательски дрожат.

— Ром, я уйду. Просто дай пройти.

Он перехватывает мою руку. Не больно, но намертво. Его пальцы, горячие и жесткие, обжигают кожу даже сквозь рукав свитера.

— Я устал за тебя бороться, — хрипит он, склоняясь ко мне так близко, что его дыхание опаляет мою щеку. — Я устал о тебе думать. Устал любить тебя, Кира. У меня есть она.

Он не отпускает меня, но резким кивком головы указывает в сторону кроватки, где тихо сопит Вита.

— Она моя девочка. Моя малышка. Моя жизнь.

Мое сердце сжимается с такой силой, что темнеет в глазах.

— Я это знаю, Ром. Я всё это знаю.

Его пальцы на моем запястье сжимаются чуть крепче.

— Так зачем ты снова появилась? — в его голосе прорывается отчаяние, смешанное с глухой, мужской яростью. — Зачем снова заставляешь себя хотеть?!

— Ром, я не планировала это! — шепчу, чувствуя, как на глаза наворачиваются горячие, обжигающие слезы. — Я просто приехала навестить твоих родителей…

— Зачем?! — тихо, по-звериному рычит он.

Я испуганно вздрагиваю и резко оборачиваюсь в сторону кроватки, боясь, что его рык разбудил Виту. Но малышка, слава богу, спит, лишь слегка смешно морщит носик во сне.

Я поворачиваюсь обратно к нему. Смотрю сквозь пелену слез в лицо мужчины, от которого бежала на другой конец света.

— Я же тебе говорила, — мой голос дрожит, но я заставляю себя не отводить взгляд. — Они — моя семья.

Его глаза темнеют окончательно. В них плещется вся та боль, которую он копил эти десять месяцев, весь тот ад, через который прошел с недоношенным, больным ребенком на руках.

— Зачем ты с моей дочерью? — чеканит он каждое слово, и они бьют меня наотмашь. — Ты бросила меня из-за неё.

Эта фраза виснет в воздухе, тяжелая, как бетонная плита.

Я смотрю на него, задыхаясь от несправедливости этих слов, но в то же время понимая, почему он так думает. Для него мой побег выглядел именно так: я испугалась его ребенка. Испугалась ответственности, чужой крови, грязи скандала.

Я дергаю рукой, пытаясь высвободиться, но он держит крепко.

— Нет, Ром, — шепчу, и слезы всё-таки срываются с ресниц, оставляя влажные дорожки на щеках. — Я бежала не от нее. И я бросила не из-за нее.

— А из-за чего?! — его голос срывается. — Из-за своей гордости?! Из-за того, что твоя идеальная картинка мира треснула?!

— Я бежала от боли! От того, что меня предавали всю жизнь! От того, что я доверилась тебе, впустила тебя, а ты… ты оказался с другой! Я не её испугалась, Рома. Я испугалась того, что просто сдохну от ревности и отчаяния!

Его грудь тяжело вздымается. Он слушает меня, не перебивая, только желваки на скулах ходят ходуном.

— А потом я приехала сюда. Увидела этот крошечный сверток. И знаешь что? Я поняла, что она ни в чем не виновата. Она не твое предательство, Ром. Она — просто маленькая, брошенная девочка, которой очень нужен папа. И которой предстоит пройти через тот же ад с операциями на сердце, через который прошла я.

Рома замирает. Хватка на моем запястье вдруг слабеет.

Он смотрит на меня так, словно видит впервые. Широко распахнутыми, шокированными глазами.

— Я не могу ее ненавидеть, — шепчу, окончательно сдаваясь. Вся моя броня, все мои щиты осыпаются пеплом к его ногам. — У нее твои глаза. Как я могу ненавидеть то, что смотрит на меня твоими глазами?

В комнате повисает тишина, нарушаемая только моим прерывистым дыханием.

Лицо Ромы искажается от боли. Той самой боли человека, который держался из последних сил, но которому наконец-то разрешили упасть.

Он издает глухой, надломленный звук, похожий на стон.

В следующую секунду он делает резкий выпад вперед. Его огромные руки обхватывают меня, прижимая к себе с такой нечеловеческой, отчаянной силой, что у меня хрустят ребра. Он зарывается лицом в мои волосы, судорожно, глубоко вдыхая мой запах.