Я не могла ответить. Мой мозг превратился в плавящуюся лаву. Я просто скулила, задыхаясь от наслаждения, которое балансировало на грани с изощренной пыткой.

Ирония происходящего сводила меня с ума не меньше, чем его каменный член внутри меня. Он хотел свою Сладкую Грешницу? Мечтал узнать, кто она? Он ее получил. Прямо здесь. Прямо сейчас. Эта мысль стала детонатором. Ощущение того, что я воплощаю в жизнь свою собственную грязную фантазию, не раскрывая карт, ударило в голову похлеще любого наркотика.

Музыка гремела, тяжелые басы его трека вибрировали в полу, передаваясь по моим дрожащим ногам прямо в эпицентр удовольствия. Каждый его толчок был безжалостным, хищным, выверенным. Он брал меня так, словно я принадлежала ему целиком и полностью.

Его длинные пальцы на моем горле чуть сжались, заставляя меня запрокинуть голову назад, прямо ему на плечо. Я жадно ловила ртом раскаленный воздух, пока его губы скользили по моей шее, оставляя влажные, обжигающие поцелуи и легкие, собственнические укусы.

Внутри меня всё натянулось до звенящего предела. Тугой узел внизу живота бешено пульсировал, требуя разрядки, от которой я наверняка сорву голос.

— Кончай, Карина, — рыкнул он прямо мне в ухо, почувствовав, как мои мышцы начинают судорожно, непроизвольно сжиматься вокруг него. — Давай! Для меня!

В подтверждение своих слов его свободная рука метнулась вниз, между наших тел. Он безошибочно нашел мой распухший, сверхчувствительный клитор и начал грубо, ритмично ласкать его в такт своим бешеным толчкам.

Это был контрольный выстрел.

Я громко, отчаянно закричала, намертво впиваясь ногтями в тяжелый бархат портьеры. Меня буквально разорвало на тысячи ослепительных осколков. Оргазм накрыл меня цунами, выбивая из легких весь кислород, скручивая тело в сладкой, агонизирующей судороге. Стенки влагалища дико спазмировали, жадно сжимая его плоть, вытягивая из него всё до последней капли. Я кончала так долго и оглушительно, что перед глазами поплыли черные круги, а реальность перестала существовать.

Виктор глухо, по-звериному зарычал. Темп его движений стал рваным. Он вбил себя в меня в последний, самый глубокий раз, намертво прижимая мои бедра к своему паху, и замер, содрогаясь от собственного оргазма.

Несколько долгих, оглушительных секунд мы стояли так. Я чувствовала каждый удар его бешено бьющегося сердца у себя между лопаток. Его широкая грудь тяжело вздымалась, обжигая мою мокрую от пота спину.

Медленно, неохотно он разжал пальцы на моем горле. Плавно вышел из меня, сопровождаемый моим тихим, протестующим, полуживым стоном, и сделал шаг назад.

Мои колени тут же предательски подогнулись. Если бы не ткань портьеры, за которую я всё еще держалась побелевшими пальцами, я бы рухнула прямо на пол этой неоновой комнаты. Я с трудом развернулась, тяжело дыша, пытаясь сфокусировать мутный взгляд.

Он стоял передо мной, абсолютно невозмутимый. Завернул использованный презерватив в салфетку со столика и небрежно бросил в мусорную корзину в углу. Затем поправил свои брюки, застегивая молнию. Его шелковая рубашка так и осталась расстегнутой, демонстрируя влажный блеск идеального пресса.

На его губах снова играла эта невыносимая, самодовольная улыбка хищника, который только что сожрал свою добычу и остался чертовски доволен.

— Знаешь, Игоревна, — протянул он своим фирменным, глубоким баритоном, окидывая взглядом мое растрепанное, разрушенное состояние. Подол моего дорогого платья всё еще был задран, волосы спутались, а на шее уже наливался темный след от его укуса. — Моя муза, могла бы тобой гордиться. Вы с ней явно на одной волне. Обе любите пожестче.

Если бы у меня были силы, я бы запустила в его красивую, наглую голову чем-нибудь тяжелым.

Но вместо этого я просто медленно сползла по стене на пуф, одергивая помятое, пропитанное моим позором платье. Сердце всё еще колотилось о ребра, как сумасшедшее птичье крыло.

Блестяще, Карина. Просто блестяще. Мало того, что ты отдалась малолетке-стриптизеру в клубе, так ты еще и умудрилась изменить ему… с самой собой. И самое страшное заключалось в том, что я понимала: я вляпалась в этого Баженова так глубоко, что обратного пути уже просто не было.