Он приехал поздно. Я услышала его шаги на лестнице ещё до того, как раздался звонок. Сердце ухнуло куда-то в пятки. Когда я открыла дверь — увидела его. Уставшего, словно прожившего за один вечер целую жизнь. В глазах — боль и какая-то тяжёлая решимость. Но, несмотря на всё, в его присутствии было что-то такое, что согревало меня изнутри.

— Прости, — только и сказал он, и этого было достаточно, чтобы я шагнула в сторону, впуская его.

Мы сели в моей комнате. Тусклый свет настольной лампы делал её ещё более тесной, но рядом с ним она превратилась в островок, куда никто больше не мог проникнуть. Он молчал, потерянно смотрел в пол, иногда стискивал пальцами виски. Я чувствовала, что его разрывает изнутри: мать, болезнь, давление семьи — всё это сжигало его, и всё это было связано со мной.

И мне стало гадко. Тошно за то, что я стала причиной его раздора с матерью. Пусть он тысячу раз сказал бы, что это не так, что он сделал выбор сам — но разве не я оказалась спусковым крючком? Разве не из-за меня он ушёл от неё сегодня, хлопнув дверью?

Я смотрела на его руки, сильные, чуть дрожащие. На его глаза, уставшие, но всё равно светящиеся, когда встречались с моими. И понимала: я не имею права просто сидеть и ждать.

«Если я действительно люблю его… если он для меня тот самый — я должна попытаться. Я должна доказать его семье, что я не пустое место, не преграда, не ошибка. Что я стою рядом с ним не случайно. Что я могу быть частью их мира. Я не враг его матери. Я не соперница. Я просто женщина, которая любит её сына так, как, наверное, никто больше не сможет.»

Да, я боялась. Да, мне казалось, что я иду против течения, которое вот-вот сметёт меня. Но мысль о том, что я смогу хотя бы попытаться примирить их, вернуть ему мать, облегчить его душу — стала почти одержимостью.

Я знала: будет тяжело. Возможно, она никогда меня не примет. Возможно, мои усилия только ранят. Но сидеть и смотреть, как он мучается между нами, я не могла.

«Если для этого придётся проглотить гордость — я проглочу. Если придётся унизиться — я пойду на это. Потому что, если он выбрал меня, то я обязана сделать всё, чтобы его выбор не разрушил его самого.»

Я посмотрела на него и улыбнулась сквозь тревогу.

— Рома… я попробую всё исправить.

— Исправить? — он поднял на меня глаза, в которых отражались и усталость, и боль, и что-то ещё — что-то нежное, только для меня. — Оля, не надо. Ты не должна в это лезть. Ты не обязана ничего никому доказывать.

Я хотела возразить, но он перебил:

— Я боюсь, что в этой войне я потеряю тебя. Вот это для меня страшнее всего.

Я накрыла его ладонь своей, прижалась щекой к его плечу.

— Но ты уже теряешь свою мать. Я не хочу быть причиной этого. Дай мне шанс, Рома. Просто шанс.

Он долго молчал. Потом выдохнул, обнял меня и прижал к себе так, будто боялся отпустить. Мы не договорили. И не нужно было — всё сказали прикосновения. Мы заснули вместе, в тишине, переплетённые друг с другом.

Последующие дни были словно натянутые струны. Я жила в ожидании. От Харченко — новостей, от Ромы — звонков, от самой судьбы — удара.

И он пришёл. В СМИ всё чаще стали мелькать заголовки: «Завидный холостяк Вершинин вновь один?»; «Где его невеста?»; «Любимова и Вершинин — конец помолвки?»

Я читала эти статьи, будто чужие, и сердце сжималось: мир уже чувствовал перемены. Все гадали, что случилось, почему рядом с ним больше не видят Анастасию. Только я знала настоящую цену этим слухам.

Харченко больше не понадобилась статья о свадьбе Ромы. Она даже не взглянула на мои записи, лишь отмахнулась:

— Оставь. Свадьбы не будет. А вот встреча у тебя завтра. С Разумовским. Договорилась. Готовься.

Я вышла из её кабинета с пересохшим горлом. Встретиться с Разумовским. С человеком, который, возможно, связан с моим прошлым. Завтра.

Эта мысль держала меня за горло весь день, не давала дышать. Всё вокруг теряло краски: статьи, звонки, рутина. Впереди раскрывалось что-то, что могло изменить всё.

И всё же, перед тем как окунуться в это неизвестное, я должна сделать шаг. Один, трудный, но необходимый. Мне нужно встретиться с матерью Ромы ещё раз. Лично.

Я ехала к ним в загородный дом с дрожью в сердце. Ни Роме, никому другому я не сказала о своей затее — знала, что он бы не позволил. Но внутри меня зрела решимость: я должна поговорить с его матерью сама. Попробовать объясниться, доказать, что я не враг, не разрушитель его семьи.

Дом встретил меня величественной тишиной. Огромный особняк в окружении ухоженного сада, чугунные ворота, звонкая тишина загородья. Когда я переступила порог, навстречу вышел дворецкий в строгом костюме.

— Госпожа сейчас занята. Как вас представить?

— Эм … знакомая с благотворительного вечера. — говорю я скрытно, боясь, что его мать не захочет выйти, узнав кто на самом деле к ней пришел.