— Так… вы хотите поговорить о статье? — его голос был мягким, уверенным, он говорил, как человек, привыкший, что его слушают и уважают.

Я кивнула, с трудом заставив себя улыбнуться.

— Да, именно… об этом.

Слова звучали чужими, будто произносил их кто-то другой. Внутри меня шёл другой разговор: Как ты мог? Почему? Почему я оказалась в детдоме, а ты жил, улыбался, строил бизнес, растил другую семью? Почему ты вычеркнул меня из своей жизни, как ненужную строчку в черновике?

Я сжала блокнот так, что побелели костяшки пальцев.

Детдом.

Сырая постель. Скрипучая кровать. Вечера, когда дети засыпали, а я смотрела в потолок и мечтала, чтобы за мной пришли. Чтобы дверь открылась, и кто-то сказал: «Пойдём домой, дочка». Но никто не приходил. Никто.

И вот теперь я знала, кто именно не пришёл.

Я едва не захлебнулась от слёз, но держалась.

— Простите, — прошептала я, будто сглатывая что-то колючее, — можно воды?

Разумовский позвонил секретарше, и через минуту передо мной стоял стакан. Я сделала глоток и тут же ощутила, что это не поможет.

А мать?

Детектив сказал: в год моего рождения он женился на другой женщине. На своей нынешней жене, которую все называют его единственной. А что стало с моей настоящей матерью? Почему её имя нигде не значилось? Жива ли она была тогда? Или он сам сделал вид, что её никогда не существовало?

Грудь сжала острая боль. Мне казалось, что я сейчас просто разорвусь изнутри.

Я пыталась говорить о статье, задавать вопросы, но всё звучало пусто, натянуто. Он отвечал вежливо, иногда шутил, даже пытался разрядить атмосферу, а я смотрела на него и видела не «уважаемого бизнесмена», а мужчину, который однажды отвернулся от крошечной девочки.

Я хотела встать и убежать.

Но ноги не слушались.

И вдруг я услышала свой голос, будто он вырвался сам, без разрешения:

— Знаете… я не могу.

Он удивлённо поднял брови.

— Что именно?

— Не могу вести с вами этот разговор, как будто всё в порядке.

Он чуть нахмурился, и в его взгляде мелькнула тревога.

Я положила ручку и блокнот на стол. Глубоко вдохнула. И почувствовала, как по щекам горячими дорожками скатились первые слёзы.

— Потому что мы с вами не чужие.

Тишина повисла мгновенно. Его глаза расширились, дыхание будто сбилось.

— Что вы имеете в виду?

Я с трудом выдавила слова, каждое из них резало горло:

— Я… ваша дочь. Та, которую вы когда-то оставили в детдоме

Я сказала это — и будто весь мир обрушился.

Он сидел неподвижно, смотрел на меня так, словно я ударила его ножом. Улыбка исчезла. Лицо стало мертвенно-бледным.

— Что… вы сказали?

— Правду, — я почти закричала. — Я знаю всё! Я знаю, что в год моего рождения вы женились на другой женщине, что вы сделали вид, будто меня нет. Вычеркнули меня из жизни. Я ждала вас там, в детдоме, ждала, что отец когда-нибудь придёт за мной. А вы… вы создали другую семью, а обо мне даже не вспомнили.

Голос сорвался. Я закрыла лицо руками, слёзы хлынули рекой.

— Почему? — прошептала я сквозь рыдания. — Что я сделала не так? Почему вы меня бросили?

Кабинет погрузился в жуткую тишину. Только моё дыхание и стук сердца.

Я боялась поднять глаза. Боялась увидеть в них равнодушие. Боялась ещё раз услышать молчаливое «ты мне не нужна».

Но в ту секунду внутри меня было только одно чувство — боль. Огромная, разъедающая, бездонная.

И я поняла: уже поздно что-то скрывать. Всё равно больше нет сил играть в вежливую журналистку.

Это мой отец. И он должен знать, что его дочь жива. Что она сидит перед ним. И что ей больно так, как он никогда не поймёт.

Его лицо изменилось мгновенно. Разумовский побледнел, откинулся в кресле и уставился в пустоту, будто я только что снесла ему землю из-под ног.

— Что… — выдохнул он хрипло. — Что ты сказала? Дочь?..

Я не ответила. Только смотрела на него сквозь слёзы, дрожащая, как осиновый лист. И вдруг — он закрыл лицо ладонями. Его плечи дрогнули.

— Господи… Машенька…

Я вздрогнула.

— Машенька ... ?

Он опустил руки, в глазах стояла боль, тяжёлая, как камень.

— Моя жена. Мария. Мы были женаты совсем недолго… Она забеременела, и я… я летал от счастья. Каждую ночь говорил ей, как хочу держать нашу девочку на руках. — Его голос оборвался, он сжал кулаки. — Но на родах… мне сказали, что врачи не смогли спасти ни её, ни ребёнка.

Я замерла. Слёзы вмиг иссякли, только сухая дрожь прошла по телу.

— Что? — мой голос сорвался на визг. — Что вы сказали?!