— Прессу? — тихо смеётся она. — Ты хоть представляешь масштаб? Твоя мать будет в ярости. Твой отец — тоже.

Я молчу. Её слова скользят, но не цепляют — не потому, что безобидны, а потому, что слишком поздно.

Анастасия слегка подаётся вперёд, кладёт ладонь на стол так, чтобы расстояние между нами стало меньше, чем следует.

— Последний вопрос, — останавливает меня её голос у выхода. Я оборачиваюсь. — Ты правда думаешь, что она выдержит твою семью?

— Я думаю, — говорю, — что на этот раз семья выдержит меня.

Она слегка поднимает брови — и впервые за весь разговор кажется неуверенной. На миг. Почти незаметно.

— Удачи, Роман, — произносит она наконец. — Она тебе понадобится сильнее, чем ты понимаешь.

— И тебе, — отвечаю.

На улице пахнет мокрым снегом и выхлопами. Я глубоко вдыхаю этот московский кислород — грубый, как правда.

Телефон загудел, когда я уже почти доехал к Оле. На экране — мать. Секунду хотел не брать: слишком много всего за последние дни. Но внутренний голос — тот, что не даёт спать — подсказал: ответь.

— Рома, — голос матери был тихий, — приезжай. Мне плохо.

Холодок скользнул по спине. Я резко вывернул руль, направляя машину в сторону загородного дома родителей. Дорога размывалась в глазах, я почти не видел светофоры, только слышал собственное дыхание и стук сердца.

В доме было тихо, слишком тихо. Слуга встретил меня у входа и без лишних слов повёл наверх. Дверь в спальню была приоткрыта. Я вошёл.

Мать лежала на кровати, бледная, с рассыпанными по подушке волосами. На прикроватном столике — таблетки и стакан воды. Отец стоял у окна, руки за спиной, будто на допросе.

— Мам… — я подошёл, сел рядом, взял её за ладонь. Она была холодной, но в глазах мелькнула странная искра, не похожая на страдание.

— Ты пришёл, — её голос был хриплый, но слишком уверенный для больной женщины. — Хоть ради этого я ещё могу… умереть.

— Не говори так. — Я сжал её руку сильнее. — Я здесь.

Она резко повернула голову, и в глазах промелькнула ярость.

— Из-за этой девчонки! — сорвалось с её губ. — Ты разрушил всё ради неё. Настя мне всё рассказала. Ты отменил свадьбу. Зачем!?

— Я не хочу сейчас об этом говорить, — отрезал я, чувствуя, как в груди сжимается петля.

— Ты только посмотри на него, — мать резко повернулась к отцу, её голос сорвался в истеричную ноту. — Он даже говорить об этом не хочет!

Я уже собирался ответить, но вдруг заметил: мать приподнялась, почти села, глаза горели злобой, руки не дрожали, и вид у неё был вовсе не больной.

— Мам? С тобой точно всё хорошо? — в горле пересохло, я смотрел на неё, не веря своим глазам.

Она округлила глаза, будто поймана на месте преступления, затем резко прищурилась, театрально вздохнула и снова рухнула на подушки:

— А не видно, что ли? Мне плохо!

Слишком плохо, слишком фальшиво. Я чувствовал это нутром.

Отец качнул головой и вдруг шагнул вперёд. Его лицо — суровое, уставшее, будто он носил эту тайну слишком долго.

— Всё, хватит, — сказал он твёрдо, и в голосе звучал металл.

— Что хватит? — мать завизжала, брыкаясь, будто её разоблачили на публике. — Ты что себе позволяешь?

Отец перевёл на меня взгляд. Его глаза были полны усталости, но и решимости. Он положил ладонь мне на плечо — тяжёлую, мужскую, словно хотел передать мне часть своей силы.

— Рома, сын… твоя мать не больна, — произнёс он спокойно, но эти слова ударили сильнее любого крика. — Она симулирует.

Мать закричала так, что стены задрожали:

— Ты врёшь! Ты всё врёшь! Предатель!

Она пыталась снова подняться, но руки дрожали уже не от болезни, а от ярости.

Я стоял, словно меня ошпарили кипятком. Всё перевернулось внутри. Сколько раз я винил себя, что оставляю её одну, что не исполняю её последние желания… А всё это — спектакль?

Отец сжал моё плечо сильнее.

— Ступай, сынок, — тихо сказал он. — Я разберусь.

Я смотрел на него, и в этот миг впервые за долгое время почувствовал: он — опора. Он знает, что делает.

Глубокое облегчение накрыло с головой. Впервые за последние дни я смог вдохнуть полной грудью.

— Спасибо, — прошептал я, едва сдерживая нахлынувшие эмоции.

И вышел из комнаты, оставив за спиной крики матери и спокойный, твёрдый голос отца.

Я сидел в машине, пальцами нервно постукивал по рулю. После разговора с отцом мне хотелось только одного — увидеть Олю. Написал ей:

«Где ты?»

Ответ пришёл почти сразу:

«В офисе Разумовского. По работе.»