Ратибор вышел на площадь в парадном багряном кафтане, поверх которого тускло поблескивала вычищенная ратными людьми кольчуга. Кафтан, отороченный мехом выдры, был распахнут на груди, являя миру безупречно чистый, ровный шрам на плече. Раненую ногу воевода по-прежнему заметно приволакивал, но шел твердо, уверенно опираясь рукой на тяжелую рукоять новой сабли, которую ему выделил из монастырских запасов Игнатка. Шаг его, тяжелый и размеренный, отзывался глухим стуком сапог по подсохшей грязи выгона. Сзади, чуть поодаль, шла Марица в белой холщовой рубахе с вышитыми по подолу обережными знаками. Её бледное лицо было спокойным, а зеленые глаза смотрели на мир крещеный без прежней опаски. Она больше не была Прядильщицей, но её присутствие рядом с воеводой весило больше, чем любые княжьи указы.
Посередине выгона, прямо в пыли, на коленях сидели двое: Трофим и Степан-кузнец. Руки обоих были намертво стянуты за спиной сыромятными ремнями, а за их плечами замерли двое стрельцов с обнаженными, хищно поблескивающими бердышами. Трофим поминутно дергал плечами, пытаясь ослабить путы, и его рыжая борода тряслась от мелкой, постыдной дрожи. Степан же сидел неподвижно, словно каменное изваяние, уставившись мертвым взглядом в сухую траву у своих колен.
Ратибор остановился на верхней ступени церковного крыльца. Он медленно обвел взглядом притихшую толпу, и мужики один за другим начали безмолвно снимать шапки, сминая их в мозолистых кулаках. Воевода долго молчал, давая тишине набрать полную, удушливую силу.
— Ну что, мир крещеный, — голос воеводы раскатился над выгоном, низкий, рокочущий и грозный. — Пришла пора узлы развязывать. Земля свою правду открыла, Мертвая падь закрылась на вечные засовы, а колодцы чистой водой налились. Теперь наш черед судить тех, кто эту воду черной гнилью заливал. Кто измену плел, пока вы тут от жажды пухли.
Он сделал широкий шаг вниз, останавливаясь прямо перед Трофимом. Тот судорожно задрожал, сжался, а из его глаз хлынули слезы, прокладывая грязные дорожки по бледным, заросшим щекам.
— Трофим! — рявкнул Ратибор так, что стрельцы за его спиной невольно выпрямились. — Вина твоя перед миром велика, и оправдания ей нет. Ты не просто государев лес вору и литовским лазутчикам за бесценок сулил, гати тайные им открывая. Ты на старосту Афанасия руку поднял, когда тот тебя за воровство мирского зерна обличить хотел перед всей общиной. Ты толкнул праведника в овраг, а когда он без памяти лежал, Навь, твоим грехом прикормленная, из него жизнь выпила. Дырочки те на шее, что бабы по ночам оплакивали — это твоего предательства след. Что скажешь перед миром, крыса ты приказная?
— Помилуй, батюшка-воевода! — завыл Трофим, валясь лбом в сухую землю и шумно хватая ртом пыль. — Попутал лукавый, видит Бог, попутал! Ненила-ведьма шептала, под руку толкала! Говорила, засуха великая на всё спишет, воевода приедет — на знахарку пальцем укажем, её и спалим! Не губи, Ратибор Васильевич, не ради себя — ради детишек малых пощади!
— Не я тебя гублю, ты сам себя извел, когда ковш с чистой правдой родниковой испить не смог, — отрезал воевода, и в его голосе не было ни капли жалости. — По закону нашему за измену государю и пособничество в смертоубийстве — плаха положена без милости. Но земля Красного Дола и так крови много выпила, сыта она смертями. Суд мой таков: заковать Трофима в кандалы железные и отправить под конвоем в Столицу, а оттуда — на вечную каторгу, в сибирские остроги, бревна тесать да руду копать, раз он наш казенный лес так сильно любил. Имущество его — избу пятистенную, скотину и зерно вороватое — отдать вдове Анисье, у которой морок Навий малолетнего сына едва в могилу не свел. Пусть община ей поможет хозяйство справить.
Мужики в толпе одобрительно, тяжело загудели, соглашаясь с воеводским словом. Два стрельца грубо подхватили Трофима под мышки и поволокли к телеге. Тот выл, извивался, цеплялся грязными сапогами за сухую траву, но жалости к нему ни у кого в деревне не осталось. Мужики плевали ему вслед, а бабы крестились, провожая предателя взглядами.
Ратибор медленно повернулся ко второму узнику. Степан-кузнец по-прежнему сидел неподвижно, низко опустив голову. Широкие, могучие плечи его мелко дрожали, но он не выл, не пресмыкался в пыли и не просил милости, лишь кусал губы до крови, оставляя на подбородке красные капли.
— Теперь ты, Степан, — Ратибор положил тяжелую ладонь на эфес сабли. — Ты — кузнец, опора деревни, большак молодого дома. Твой молот должен был лемехи править да подковы ковать, мужикам в пахоте помогать, а ты его в руки взял, чтобы против государева слуги пойти. Ты факел нес к избе Гордея, где я раненый лежал, от Нави отбившись. Ты сестру родную, Дуняшу, к колодцу журавля привязать позволил, как скотину на убой, когда морок Ненилин тебе разум затмил. Что скажешь, кузнец? Как очистишь имя свое перед миром?
Степан медленно поднял голову. Глаза его были красными, воспаленными от слез и недосыпа, но взгляд — прямым, трезвым и тяжелым. Морок Безымянного полностью сошел с него после падения часовни, оставив лишь страшное, удушливое похмелье совести.